Гитлер нашел подлый внешнеполитический ход — кризис доводить до пика, заставляя весь мир в прямом смысле считать часы и минуты. Так было при вступлении в Рейнскую зону. Так было при захвате Австрии. Так было в дни «майского кризиса». И вот опять: часы, минуты… Сколько их осталось до четырнадцати часов 28 сентября?

Премьер-министр Франции Даладье подсчитал: до истечения срока ультиматума Бенешу, фактически до вторжения вермахта в Чехословакию, осталось пять с половиной часов. Мудр был Шотан, распустивший правительство в такие же тяжкие часы истечения ультиматума перед вторжением Гитлера в Австрию.

В кабинет Даладье заглянул взъерошенный министр внутренних дел Альбер Сарро.

— Мы совершенно не спали, — голос у Сарро был хриплый. — У нас нет противогазов для раздачи парижанам. Я говорил Боннэ, нужно немедленно раздобыть миллион противогазов в Англии. У них есть, я знаю. Ответа из Лондона нет?

Накануне Боннэ просил британского посла Фиппса обратиться к кабинету с несколькими прямыми вопросами. Что сделает Великобритания, если Франция начнет военные действия против Гитлера? Будет ли проводить мобилизацию? Введет ли всеобщую воинскую повинность? Готова ли объединить экономические и финансовые ресурсы обеих стран?

Даладье печально усмехнулся. Господи, о чем он говорит, какие противогазы? Или это как при пожаре, когда в панике хватаются за всякую мелочь, вместо того чтобы спасать ценности и жизни?

— В Лондоне противогазов не хватает даже для лондонцев, — процедил сквозь зубы Даладье. — Они не станут делиться с нами, не надейтесь. Во всяком случае, так мне и Боннэ сказал, и наш посол Марэн, он только что из Лондона. А вы, Альбер, проходите и присаживайтесь. В девять Лебрен собирает кабинет.

Даладье показалось, что Сарро, присев на диван, тут же заснул — так крепко закрылись его глаза.

Через полчаса пришел Боннэ — осунувшийся и злой.

— Война неизбежна, — сказал, присев рядышком с дремлющим Сарро, тот вздрогнул, широко раскрыл глаза:

— Что? Телеграмма из Берлина?

— Спите, Сарро. У вас впереди много работы. Из Берлина, к счастью, пока ничего нет. А Лондон начинает эвакуацию населения. Может быть, и нам стоит? Это ваша забота, Альбер.

— Да… Надежда на мир, видимо, исчерпалась, — прошептал Даладье, представив себе эвакуацию Парижа, положил голову на сложенные на столе руки.

— Нечего впадать в прострацию, — одернул его Боннэ. — Мы же не сидим без дела, и сейчас приедет Эрик Фиппс, — Боннэ имел в виду английского посла, — появится ясность. Они нас не бросят, уверен.

Фиппс появился без четверти десять: свежий, гладко выбритый, пахнущий кельнским лосьоном — явно провел спокойную ночь в своей постели.

— Доброе утро, господа, я хотел бы ознакомить вас с ответом правительства его величества, — с сожалением оглядел помятых французов Фиппс.

Даладье взял у посла папку.

«Если, несмотря на все усилия английского премьер-министра, Чехословакия станет объектом нападения со стороны Германии, то немедленным результатом этого будет то, что Великобритания начнет предварительные мероприятия. Позиция, высказанная на совместном совещании в Лондоне в апреле сего года в отношении введения воинской повинности, остается неизменной. Вопрос об объединении экономических и финансовых ресурсов зависит от решения парламента, поскольку затрагивает соответствующие статьи конституции».

«До чего это по-британски! — с желчью думал Даладье. — На прямой вопрос дать обтекаемый неконкретный ответ! Дадут они нам или нет свой экспедиционный корпус — вот в чем суть, черт побери!» — и сказал:

— Наш ответ мы дадим после совещания кабинета у президента, господин посол. Оно сейчас начнется. Нам пора. Результаты вам будут сообщены незамедлительно.

Когда англичанин вышел, Даладье передал английский документ Боннэ:

— Нужно отнестись с осторожностью к этой бумаге. Коммюнике подозрительно. Ничего конкретного.

Боннэ тоже прочитал и лишь недоуменно поднял брови:

— Текст как текст. Правда, не упоминается телеграмма Рузвельта.

— Посмотрим, что скажет Лебрен, — вздохнул Даладье. Сам он принял решение.

Ровно в десять двери кабинета президента наглухо закрылись за министрами Франции.

— Господа, — сказал Лебрен, — мы должны быть готовы к самому худшему. Что скажете, генерал Вийемен?

Начальник штаба военно-воздушных сил Франции печально констатировал, что состояние французской авиации таково, что она может быть полностью уничтожена люфтваффе в течение двух недель.

— Если бы Гитлер знал об этом, — мрачно отозвался министр экономики Поль Рейно, — вряд ли бы он до сих пор медлил с нападением на Чехословакию. Может быть, Генеральный штаб представит более утешительные сведения?

Гамелен даже не повернул головы. Молчал.

Даладье понял, его час настал.

Он вытащил из саше голубоватую бумагу и быстро написал записку сидящему напротив него Лебрену:

«Господин президент республики, имею честь вручить вам отставку моего кабинета».

Даладье не успел протянуть записку Лебрену, как ее перехватил Боннэ.

— Вы с ума сошли! — воскликнул он. — В такой момент!

Сарро с любопытством заглянул в записку:

— Конечно, о какой отставке можно говорить… — тихо прошептал он. — Война на пороге… Нельзя быть малодушным.

— Я ее не принимаю и не приму, — отмахнулся от всех Лебрен. — Продолжаем…

Даладье быстро скомкал голубоватый листок.

— Итак, на чем мы остановились? На состоянии укреплений? — спросил президент.

Военные докладывали уже полтора часа. Их прервал телефонный звонок Франсуа-Понсе из Берлина. Посол позвонил сначала на Кэ д’Орсе, но телефонистки перевели его на приемную президента. Боннэ поспешно вышел. Министры Франции подавленно замолчали.

На часах была половина первого пополудни.

— Я был приглашен к Гитлеру на одиннадцать часов, — отрывисто кричал в трубку посол. — Я приложил все усилия, чтобы доказать ему, что основные его требования могут быть удовлетворены без военной конфронтации. Буду информировать о дальнейшем ходе событий.

Боннэ безвольно опустил трубку на рычаг.

— Ничего, к сожалению, определенного, господа, — сказал он министрам. — Хотя Франсуа-Понсе сделал все, что мог.

Тяжело, томительно было сидеть за длинным столом Совета министров.

— Мда… — протянул вдруг Лебрен. — Как не вспомнить Аристида Бриана… Король Альфонс XIII пригласил его поглядеть корриду, Бриану не понравилось кровавое зрелище. Король же все допытывался о впечатлениях гостя. Бриан сказал королю: «Ваше величество, уберите ваших матадоров, пикадоров и тореадоров, позвольте мне выйти на арену с маленькой охапкой сена, и думаю, я сумею отлично поладить с быком!» Король обиженно ответил: «Не обольщайтесь надеждой, господин Бриан!» Действительно, с охапкой сена к разъяренному быку не подходят. — Лебрен вдруг в упор посмотрел на Боннэ. — Как вы полагаете, Жорж, кто были те пикадоры и тореро, что взъярили берлинского быка?

Даладье отвел глаза. Сарро вспыхнул. Боннэ и бровью не повел.

— Конечно, господин президент, Чемберлен напрасно унижался в Годесберге, — равнодушно заметил он.

Пробило два часа дня. Все невольно втянули головы в плечи. Министры представляли, как сейчас на площадях, бульварах, набережных собираются толпы парижан, как редакторы газет приостанавливают вечерние выпуски. Все ждут и боятся услышать роковое: война!

Франсуа-Понсе позвонил в три часа:

— Гитлер решил отсрочить вступление германских войск в Чехословакию. Он согласен созвать в Мюнхене конференцию. Приглашаются главы французского, английского и итальянского правительств.

Боннэ судорожно втянул в себя воздух.