18 июня, среда

Play with Fire feat. Yacht Money—Sam Tinnesz, Yacht Money

Утро пахнет сожалениями и стыдом. Возможно, еще перегаром. Больше не буду пить. Никогда-никогда. Я ведь уже решила всё, пообещала вычеркнуть Князева из своей жизни, и что?

Сейчас я лежу на своём диване, завернувшись в белый бомбер Лиса и хмуро разглядываю серые лучи рассвета на потолке. Ощущение такое, будто я просто закрыла глаза и тут же снова открыла, но нет — поспать удалось часа три-четыре. После того, как Князев привёз меня домой, я поднялась в квартиру, разулась и без сил упала в диван. Но вместо того, чтобы уснуть, не могла выбросить из головы противоречивые мысли. И сейчас не могу.

Что это было ночью? Ладно я — неправильная и пьяная, но Елисей же — мистер благоразумие? Куда делось амплуа безукоризненного сказочного королевича? Он ведь изменил невесте и без полутора недель жене! Я-то не расскажу никому, потому что обещала и потому, что мне плевать на его правильность, но неужели янастолькоему небезразлична? Или просто эти десять лет изменили и его тоже? А может это я делаю Елисея хуже, заставляя поступиться принципами?

— Не надо так на меня смотреть, — говорю я Арту, глаза которого поблескивают в полумраке.

Кот устроился на диванном подлокотнике и глядит оттуда укоризненно — не исключено, что именно этот взгляд меня и разбудил. Ночью я случайно наступила ему на хвост и извинилась потом раз двадцать, но, кажется, так и не прощена. В доказательство этого, кот беспардонно бьёт меня лапой по плечу. Хорошо хоть когти спрятал.

— Мне и без того паршиво, — жалуюсь я со вздохом, но не собираюсь давать Арту сдачи. — Я совсем запуталась, а тут ещё ты.

Поняв, что не усну, поднимаюсь с кровати и тру кулаками глаза, пытаясь стереть с них невидимые песчинки. Запоздало вспоминаю о том, что помимо песчинок там ещё и перемешанный со слезами вчерашний макияж, а на распухших и потрескавшихся губах раздражение. Блин-малин.

Не обращая внимания на намёки кота о том, что поесть было бы предпочтительней, отправляюсь в душ. Мимо зеркала пробираюсь отвернувшись, потому что знаю: ничего хорошего там сейчас не увижу. Сбрасываю одежду и встаю под струи теплой воды, позволяя ей смыть с себя запах теплого лета, следы прикосновений, отголоски забытых, но таких ярких чувств. Сегодня ответственный день. Всё это не должно мне мешать.

И всё же, одна мысль никак не желает вытряхиваться из сознания. Впилась в него пиявкой — не отцепить. Ночью и я и Князев настолько потеряли контроль над ситуацией, что ни один из нас не подумал ни о защите, ни о последствиях. Мужчины вообще редко думают о таких вещах. Лис не такой как все, и он точно вспомнил бы, если бы мы оба не потеряли голову.

С тех пор, как я на личном опыте убедилась, что иногда одного раза достаточно, чтобы забеременеть, в моей аптечке неизменно хранятся таблетки, позволяющие исключить этот риск. Но выбравшись из душа, я долго верчу в руках оранжевую упаковку и пить таблетки отчего-то не решаюсь.

Теперь к мысли «у нас могла бы быть семья, но не будет», добавляется ещё одна: «у нас мог бы быть ребенок, но не будет». В отличие от первого утверждения, повлиять на которое я не способна, вероятность второго сейчас зависит именно от меня.

— Мя-я-я-у? — Арт протискивается в ванную и обосновывается на ковре.

— Только представь себе, — мрачно предполагаю я, глядя на кота. — Если у меня через девять месяцев родится ребенок. С рыжими волосами и зелеными глазами. При том, что Князев к этому времени будет безоговорочно и счастливо женат.Все же всё поймут.

И хотя на всех мне плевать, проблема в том, что поймёт он. И тогда кому-то из нас придётся чем-то жертвовать.Снова. Я открываю серебристый блистер и с шуршанием выдавливаю на ладонь две таблетки. Блин-малин. Ребенок. У меня. От него. Ещё один ребенок у такой-себе матери-одиночки. У этого ребенка не будет нормальной семьи. Только я. И Савка. И вечно больной кот с невыносимым характером.

Но вместо того, чтобы выпить таблетки, я зачем-то бросаю их в раковину и открываю кран.

— А я перееду отсюда, если что, — объясняю я Арту. — И вообще, буду решать проблемы по мере их возникновения.

Кот смотрит пренебрежительно, намекая, что хотя голову вчера мы с Князевым потеряли вместе, моя, кажется, до сих пор не нашлась. Ну и пусть. Зато, когда я больше не чувствую неопределенности в этом вопросе, становится немного легче.

Вместо халата снова накидываю на себя белый бомбер, который вчера не вернула. Он свободный и длинный, а мягкий флис приятно льнет к телу, против воли заставляя вспоминать о руках, плечах и прочих частях тела его хозяина. Аппетита нет, но я заставляю себя съесть бутерброд, запив его горьким растворимым кофе. Физически становится легче, морально — не очень.

Особенно, когда обнаруживается, что на память о ночном приключении у меня осталась заноза чуть ниже правой ягодицы. Очевидно, на мягком бомбере я поместилась не целиком, но ночью комфорт стоял на последнем месте в списке приоритетов. Воспользовавшаяся этим злосчастная щепка от ящика выбрала самое неудачное место для того, чтобы впиться в кожу — её и рассмотреть-то можно с трудом извернувшись. Для того, чтобы её достать нужно быть цирковой гимнасткой, а я, к сожалению, адвокат.

С занозой разбираться некогда — через полчаса в офисе должна состояться встреча с предателями-директорами, поэтому, бросив в сумочку пинцет, я отправляюсь в Фемиду — злющая, как сто рогатых обитателей преисподней. Сейчас мне кажется, что со вчерашнего дня, отделенного от сегодняшнего полной роковых событий ночью, прошла вечность. Настолько далекими и незначительными теперь видятся старые проблемы. Приходится собраться и взять себя в руки, чтобы сфокусировать внимание на актуальных событиях. Четырежды сбившись, я считаю до ста. Сжимаю и разжимаю кулаки. Помогает, но недостаточно.

Полуянова переживала зря: машины всех троих оппонентов уже у офиса. Я паркую свой исписанный Харриер у входа и поднимаюсь по лестнице. Ксюшки на месте нет, но секретарь впустила Авдеева, Балановского и Яковлева в переговорную, где они меня и дожидаются. Все трое — представительные мужчины средних лет. Они прекрасно знают друг друга, поскольку вращаются в одних кругах. Уверена, тактику поведения со мной они уже успели обсудить, и, судя по недовольным физиономиям, которые я наблюдаю через стеклянную стену переговорной — это поведение мне не понравится. Фыркаю. Взрослые мужики, а ведут себя, как детсадовцы. Одного обидела — так они теперь коллективно мстят всей песочницей.

— Аниса Александровна, доброе утро, — обеспокоенно здоровается секретарь, балансируя с тремя кофейными чашками на небольшом подносе.

— Доброе утро, Алиса, — киваю я и, кивнув на поднос, добавляю: — Кофе уноси, он не пригодится.

Она тормозит, теряется, но ничего добавить не успевает. Спрятав фирменную ухмылочку, в которой так и норовят расползтись губы, я вхожу в переговорную и закрываю за собой дверь.

— Приветствую, господа. — Шагая к месту во главе стола, я стараюсь не выдать плачевность собственного состояния по походке.

— Для чего эта встреча, Аниса Александровна, если вопрос о расторжении договора можно было решить перепиской? — не утруждая себя приветствиями, любопытствует руководитель Креативных конструкций Авдеев.

Не собираюсь тушеваться оттого, что противники, превосходящие количеством, уже сочли себя победителями. У меня слишком большой боевой опыт за плечами и пульсирующая в одном месте заноза. Директора еще не знают, что тушеваться скоро будут они. Отвечаю с демонстративным спокойствием:

— Я посчитала эту встречу необходимой. Хотела лично узнать, что именно одновременно не устроило вас троих в сотрудничестве с Фемидой. Цена? Опыт? Или вы нашли кого-то другого?

— Мы не обязаны разглашать причины, — важно отвечает за всех троих Балановский.

Он — близкий приятель Ярослава. Пару раз мы встречались на деловых ужинах и до тех пор, пока я была невестой Невзорова, директор СтройГармонии был со мной мил и обходителен. Но я никогда не обольщалась на этот счёт.

— М-м-м, — задумчиво тяну я и нехотя соглашаюсь. — Что ж, пожалуй, и правда не обязаны.

— Поэтому, раз уж мы здесь, давайте подпишем соглашение о расторжении, и попрощаемся. — Яковлев, руководящий ЭкоДом Проектом многозначительно поглядывает на часы.

— А вы читали договор Сергей Игоревич? — интересуюсь я словно бы невзначай.

Не спешу садиться. Облокотившись обеими руками о столешницу, нависаю над столом.

— Читал, — бросает Яковлев, но градус его самоуверенности значительно снижается.

Остальные хмурятся. Проблема в том, что все их договоры читали Ксюша или Катя. А решив расторгнуть соглашения с Фемидой, они бездумно послушали дурацкого совета Невзорова. Но договоры Невзорова тоже обычно читала я. Это бич вечно занятых людей — полагаться на юристов. И это совсем не плохо. Даже последовательно и правильно. За исключением тех случаев, когда по каким-то причинам этих же юристов требуется послать куда подальше.

— Не читали, — усмехаюсь я и, оторвавшись от столешницы, скептически скрещиваю руки на груди. — Они у вас типовые, мы ведь со всеми вами заключались в феврале прошлого года. А ещё — они все срочные. И в пункте девять-три, предусмотрена неустойка за досрочное расторжение для любой из сторон. Причем, достаточно высокая.

Оппоненты мрачно переглядываются, а я, кивнув на Авдеева, добавляю:

— Это, между прочим, вы Петр Иванович, на ней настояли, боясь, как бы Фемида не отказалась от сотрудничества, когда на вас чуть было уголовное дело не возбудили.И мы не отказались, кстати. Зато, послушав совета обиженного Невзорова, отказываетесь вы.

Авдеев обиженно поджимает губы. Яковлев с Балановским переглядываются. Они не предполагали, что я стану называть вещи своими именами. В бизнесе принято тактично обходить конфликты. Но я не в бизнесе.

— Аниса Александровна, вам, как сопровождающим нашу деятельность, должно быть известно о том, как сильно мы связаны контрактами с Альфа Грандом, — произносит Яковлев, а его тон становится более миролюбивым. — И нам с Ярославом еще работать и работать.

— Так работайте, — любезно разрешаю я. — Вам ничего не мешает сказать Невзорову, что вы расторгли со мной договор, а я точно не стану это опровергать. А вам, Степан Алексеевич, на этой неделе ответ на представление налоговой инспекции готовить нужно, успеете посвятить новых юристов в дела?

Умышленно давлю на Балановского, понимая, что если он откажется от затеи с расторжением, то и остальные последуют его примеру. И действительно. Я бросаю еще несколько точных и метких, как выстрелы, фраз и директор СтройГармонии сдаётся первым, пообещав не торопиться с расторжением и какое-то время еще подумать.

То, что дружба-дружбой, а денежки врозь, мне известно давно. Уверена, Ярослав на их месте поступил бы так же. Остальные кивают, сказав, что, если всё же решат прекратить сотрудничество с Фемидой, уведомят об этом заранее. Потом я сама прошу Алису принести кофе, который мы пьем, вяло обсуждая текущие дела. Оказывается, у каждого из них есть вопросы и теперь уже мне приходится многозначительно поглядывать на часы, чтобы выпроводить всех троих ближе к обеду.

Пока я была занята переговорами, Ксюшка написала, что сегодня на работе не появится, а на вопрос о том, что случилось, пообещала ответить позже. Подменять её, к счастью, не нужно, потому что запланированные на сегодня следственные действия ей удалось перенести. Но кто теперь вытащит мне занозу из места, демонстрировать которое кому-то, кроме подруги, в мои планы не входило? Я снова сверяюсь с часами. Время до судебного заседания еще осталось. И есть у меня, пожалуй, еще один человек на примете.

Поэтому, захватив из холодильника пару чизкейков, которые в отсутствие Ксюши всё равно есть не с кем, я выхожу из офиса и сажусь в машину. По пути пытаюсь дозвониться Полуяновой, но она не берет трубку. Поэтому связываюсь с Иркой Константиновской, с которой вчера обменялась номерами:

— Как ты, Кось? — любопытствую я, как только собеседница отвечает хмурым «да».

— А ты как думаешь? — хмыкает она в ответ. — Пока действует таблетка Нурофена — живу.

Я вздыхаю.У неё хотя бы болит голова, а не то, что у меня. Но делиться с Иркой собственными проблемами не собираюсь. Вместо этого я интересуюсь:

— Ты не передумала?

— Передумала. — Наш с Иркой разговор мгновенно теряет веселый и дружеский настрой, а я после этих слов внутренне подбираюсь, потому что понимаю, что никак не могу позволить Косе изменить решение. Но пока собираюсь с мыслями, чтобы ей об этом сообщить, она добавляет: — Потому что боюсь. А потом поняла, что бояться буду в любом случае, и передумала снова.

— Тим выполнит обещание, — твёрдо говорю я, убеждая не только собеседницу, но и саму себя. — Главное — приходи сегодня.

— Надеюсь. Приду, — говорит Ирка тихо, прежде, чем положить трубку.

И несмотря на то, что я полностью разделяю её сомнения, понимаю: иного выхода нет. Придётся довериться Шестакову и ждать, что он не подведет. Притом, что Тим ненадежен, как тонкий веревочный мостик через пропасть, в которой щелкают пастями крокодилы. Мой подзащитный сам не знает, чего от себя ожидать, куда уж остальным.Но другого мостика всё равно нет. И кому, если не мне, принимать решения, куда идти? Тиму. Ирке. Мне. Это моя работа.

Оказавшись у прокуратуры, я выбираюсь из машины и невозмутимо поднимаюсь по лестнице. Беззаботно здороваюсь с парой помощников, собирающихся куда-то на обед, и надеюсь на то, что Князев не успел никуда умчаться. К счастью, дверь его кабинета открыта, а стол, заваленный кипами документов, лучше любых слов говорит о том, что его хозяин сильно занят.

— Романова? — подняв голову от бумаг, Лис удивленно трет переносицу. — Какими судьбами?

Он готовился встретиться со мной после обеда. Наверняка успел отрепетировать бесстрастно-равнодушное выражение лица, по которому даже самый взыскательный зритель не определит, чем мы с Князевым занимались ночью. Но я появилась в кабинете Лиса сейчас и воспроизвести то самое отрепетированное поведение у него не получается. Особенно после того, как я решительно шагаю к его столу и заявляю:

— Мне нужна твоя помощь.

— Какая? — вымученно вздыхает он, поняв, что отделаться от меня будет непросто.

Я достаю из кармана сумочки пинцет и вручаю его опешившему Князеву, а потом, пока он не успел опомниться от моей наглости, укладываюсь на стол, прямо поверх стопки каких-то документов.

— Неотложная, — произношу я и задираю юбку достаточно высоко, чтобы продемонстрировать причину моего появления.

Даже жалею, что в этот момент не могу видеть его лицо. Наверное, это забавно. Но Лис не смеётся. Сначала достаточно громко сглатывает, словно у него внезапно пересохло в горле, а потом вздыхает:

— Ты определенно добиваешься, чтобы меня уволили, Романова.

Потом он встаёт из-за стола, и идёт куда-то.

— Неправда. — Мне приходится выгнуться и обернуться, чтобы всё-таки посмотреть, что же он будет делать.

Надеюсь, не вызывать наряд полиции, чтобы меня вывели отсюда и привлекли к ответственности за домогательства. К счастью, он просто закрывает дверь кабинета и поворачивает ключ в замке.

— Ксенька сегодня куда-то запропастилась, и больше мне некого попросить вытащить занозу, не посвящая его в подробности ее появления. А ещё ты мой хил, разве ты забыл?

— Мне казалось, что за десять лет ты нашла другого. Возможно, даже не одного, — подмечает Князев холодно.

Он возвращается к столу, и я снова отворачиваюсь. Облокотившись о стол, рассматриваю лежащие на нем документы. Только что мне было даже весело, а сейчас неожиданно накатило смущение.

— Не нашла, — тихо и серьезно признаюсь я. — Никто и никогда не заботился обо мне так, как ты.

Лис многое мог бы сказать в ответ, но молчит. Вместо ответа на мою ягодицу ложится теплая ладонь и я задерживаю дыхание, только сейчас осознав всю степень собственной глупости. Я моментально перестаю чувствовать занозу и даже думать о ней перестаю. Получается думать только о Князеве и его ладони. О его прохладном дыхании, коснувшемся кожи. О его аромате, успевшем обосноваться в лёгких. Блин-малин.

— Не дергайся, — просит Лис внезапно охрипшим голосом.

Послушно замираю. Не столько потому, что иначе занозу не вытащить, а потому, что в солнечном сплетении уже разгорается огонь, стекая густой лавой к низу живота. Ещё пара минут и документы подо мной загорятся. Но холодный пинцет в умелых пальцах справляется с занозой в два счета. Не дав мне торопливо подскочить, ладонь на ягодице удерживает меня на месте. Он тихо произносит:

— Подожди.

Негромко скрипит выдвигаемый ящик стола, шелестит разрываемая бумажная упаковка и на месте, которая совсем недавно занимала заноза, оказывается пластырь — Лис ко всему относится слишком ответственно. Потом его ладони мягко и медленно проходятся по бедрам, опуская юбку. Кажется, всё это время я не дышу.

— Всё, Романова, — Лис делает шаг назад, чтобы я могла беспрепятственно подняться, не соприкоснувшись с ним. — Если у тебя нет заноз в других местах, можешь идти.

Это он с присущим ему тактом выпроваживает меня из кабинета. Хочется сказать, что есть у меня ещё одна заноза. Застрявшая в сердце десять лет назад так глубоко, что ни одним пинцетом не вытащить. И боль от неё — настоящая пытка. Эта заноза — он сам. Но, не сдержав печального вздоха, я просто отвечаю:

— Спасибо, Князев.