Ицтли аккуратно вставил синий глаз на место.

Нет, решительно непонятно, почему они иногда чернеют. Не должны.

— Ты с ней переспал. С Некахуал. Пахнешь.

В голосе мертвеца не было удивления. Он констатировал факт. Ицтли поморщился, неловко переступил с ноги на ногу. Каждый раз, когда они заходили к Теякапан, мертвец старался сажать его поближе к Теуикуи. И сейчас Ицтли чувствовал что-то вроде вины, что с Теуикуи не получилось.

Если Некахуал хочет отблагодарить, от ее благодарности никуда не деться, это Ицтли прочувствовал на собственной шкуре. Он соврал бы, если бы сказал, что это был неприятный опыт. Но он был достаточно умен, чтобы понимать, что такой опыт бывает смертельным.

От Теуикуи впредь стоило садиться подальше. Мало ли, насколько Некахуал благодарна.

— Она предложила, — Ицтли отвернулся, — было как-то неудобно отказываться.

Он надеялся скрыть. Проклятые ароматические палочки.

Не подумал, что мертвец излишне внимателен к чужим запахам.

— Малинтика выжжет дотла весь твой квартал, когда узнает. — тускло сказал синосу.

Ицтли передернул плечами.

— Какая ей разница?

— Она панически боится рождения племянника, потому объявила всех младших сестер невестами богов, и останутся те девственны во веки веков? Ты что, совсем из мастерской не выхо... А, да. — мертвец шевельнул щеками, по привычке пытаясь сплюнуть, — точно. Лучше бы не выходил.

— Ну, будем надеяться, что не узнает, — Ицтли отвернулся, чтобы разложить ножи по размеру.

Так он давал понять, что осмотр закончен, пришло время уборки.

Он не очень любил, когда его беспокоили во время уборки.

Даже отец обычно не лез. Но не мертвец. Мертвец преследовал его всегда, когда чувствовал, что ему надо.

— Надеяться?.. — мертвец тряхнул смоляными кудрями, неровно обкорнанными по плечи, Ицтли не рискнул отвести его к цирюльнику, — Ладно. Я понял. Сдавай меня под роспись.

— У тебя глаза еще чернеют иногда, и я не понимаю, почему.

— Они чаще синие, чем нет, а почернение спиши на обуревающие меня приступы животной страсти к госпоже. Сойдет.

— Я хотел бы закончить свою работу.

— А я хотел бы закончить свое существование. Но мы не все получаем, что хотим.

— Да что тебя не устраивает? Ты даже все еще теплый!

— Меня греют жены, меня греют дети, меня греют соседи. Но сам по себе я холоден и пуст, малыш Ицтли. Я же мертвец.

Ицтли обернулся посмотреть на лучшее свое творение. Человек, обладающий силой шестерых людей; человек, энергию в котором качало его сердце, вынесенное за пределы тела — и резервное стояло рядом, на всякий случай, чтобы перекинуть контур или расширить, если Малинтика захочет вдруг больше могущества. Проткни его, вытащи кишки, отрежь ногу — пока сердца в порядке, мертвец восстановится во всей своей прекрасной форме.

У него росли волосы, ногти, а в зубах даже закрылась пара старых дырок.

И при всем при том он обладал своей старой памятью, полностью сохранил личность. Не демонстрировал позывов к поеданию плоти, не оскудел в плане эмоционального диапазона... Шедевр.

Человек, ставший ему другом и в каких-то вещах наставником.

— Эзтли, — сказал Ицтли, — если ты волнуешься, что забираешь тепло, вовсе нет... ты им делишься.

— Я не знаю, как это объяснить с точки зрения твоей науки, но я все равно чувствую себя пустым и мертвым, Ицтли. Что бы ты ни сделал. Что бы ни сказал. Я долго пытался притворяться. Надеялся, что, если вести себя как живой, можно обмануть смерть. Но надеялся зря. Главное ты не изменишь. Мертвым я попал на твой стол, мертвым отправлюсь туда, где потребуюсь.

— Когда ты только попал на стол, ты был еще жив, — резко возразил Ицтли.

— Формально. Только формально. Так что используй меня наконец по прямому назначению, я устал бегать от своей судьбы ценой чужих.

— Эзтли...

— Я синосу, мертвец. — он встал, подошел к двери, открыл створки в ужасающе солнечное утро. — Пойду помогу Некахуал с ее маленькой проблемкой, пока она и вправду не достала твое сердце из ящичка и не сожрала сырым.

Ицтли искал возражение. Хоть одно логичное возражение, которое с ясно бы доказало: еще рано, еще денечек, еще тринадцатидневье, еще год...

— Ты не можешь пойти один, у тебя не должно быть свободной воли... А я с тобой не пойду. Мне нужно отскрести кровь от пола. И от стен. И генеральную уборку провести. И пересмотреть список закупки...

— Твой отец ждет меня во дворе, — улыбнулся Эзтли, — он меня отведет. Я и не хотел бы, чтобы ты провожал меня в последний путь. Запомни меня живым, если сможешь.

Когда за ним закрылась дверь, под ногами Ицтли дрогнула земля.

Он не понял, что это просто землетрясение.

Мир уплывал в его сознании, становился зыбким и нечетким, и в центре этой мерзкой вязкой субстанции, которую именуют воздухом, невозможно было находиться.

Ицтли забрался под стол и обнял руками колени, как делал еще совсем маленьким, когда его били уличные мальчишки.

Землю трясло, Ицтли трясся — Ицтлитрясение.

Это было Ицтлитрясение.

Синосу смотрел на две одинаковые коробочки, слегка по-разному облепленные ракушками.

Он понятия не имел, как открывать замки на них. Отрывки памяти, всплывавшие в его снах, никогда не демонстрировали ему механизма.

Царап, который вертелся рядом, пока команда поднимала медный ящик с сердцем... Сердцами. Теперь Синосу понимал, что их два. Как будто уловил его замешательство.

— Господин Синосу, — вежливо спросил он, — вам помочь?

Из-за плеча Царапа выглядывала Макари. Ей явно не нравилась обволакивающая ящички магия, поэтому она потянула Царапа за пояс, обратно, от ящичков подальше, но он не обратил внимания.

— Ты можешь помочь? — спросил Синосу.

— Меня немного обучали... В смысле... Я хорошо решаю всякие загадки, — Царап криво усмехнулся, — я могу попробовать.

— Там может быть магическая защита.

— Я уже проклят, мне все равно, — Царап пожал плечами, — поэтому меня в свое время и выбрали в учение... Учили решать головоломки, конечно же.

— Какая головоломка интереснее хорошего сейфа? — хмыкнула Джавин.

— Нет такой, — согласился Царап.

— Тц. Валяй, — разрешила Джавин, не дав Синосу возразить, — Син, этот мальчик знает, о чем говорит, поверь.

Она дернула щекой. Ей не по душе было использовать чужие… специфические навыки, но ради Сина она готова была закрыть глаза. Син благодарно сжал ее плечо.

Царап поднял ящичек, быстро защелкал мелкими керамическими плитками, которыми была выложена крышка. Несколько минут и ящик засветился, раскрывая содержимое.

Царап так же спокойно перешел ко второму.

Сердец было два.

И оба бились в своих склянках, быстро, взволнованно.

Оба — его. Сина.

«После смерти Ицтли контур его сердца по вспомогательным связям окончательно замкнулся на мертвеце; извержение сильно повредило внешнюю оболочку мертвеца, в том числе мозг. Плоть восстановилась — и новый мозг уже нес в себе новую личность с обрывками воспоминаний, запечатленных в ауре», — подумал Син... наверное, той своей частью, которая когда-то принадлежала Ицтли.

Если вложить в шедевр частичку собственной души, шедевр оживет — жаль, Син не сможет передать этого в прошлое, своему мертвому создателю.

Хотя, возможно, Ицтли об этом знал.

Джавин ослабила шнуровку. Син открыл грудную клетку, поставил оба сердца на полочку. Справа и слева: ровно столько, чтобы заполнить пустоту.

Он негнущимися пальцами завязал шнурки, вздохнул скорее по привычке, ему не нужно было воздуха.

Под ногами качалась палуба.

— Эй, — резковато спросила герцогиня Херк, — теперь-то мы можем идти дальше? А то там Чайду уже голос сорвал.

Она нервно вертела головой, явно не привыкшая к ситуациям, когда дипломатические переговоры проводили за нее и без нее.

Чайду на носу корабля держало два дюжих матроса: он, доведенный до крайней точки кипения, увлеченно ссорился с выплывшим из глубин осминогом, которого придерживали со своей стороны штук пять русалок.

— Это очистка, дядя, мы проводим о-чист-ны-е ме-ро-при-я-ти-я!

— Буль-буль-буль!

— Это не воришка мелкий, это наш специалист по обезвреживанию артефактов!

— Буль-буль-буль-БЛУМК!

— Это не может быть ваше национальное достояние, это его сердца! — Чайду вырвался из рук матросов, чтобы ткнуть пальцем в Сина, — нет, он не авантюрист!

— БЛЫМК!

— И я не авантюрист! Нет, я женился на приличной девушке! Нет, она не со мной разводится!

— Блумк-буль-бум!

— Да, я там был! Я лично видел, как этот вот в коробки сердца клал! А потом ты меня, дядя, и эвакуировал!

Чайду сдул со с лба выбившуюся из-под гребня прядь.

Осьминог сменил цвет на нежно-фиолетовый.

— Блумк-бимк-былп?

— Былп-блып, хорошо, договорились, пратетке передам.

Чайду вежливо подождал, пока его дядя затонет вместе с русалочьей делегацией, подошел к Сину стремительно, ткнул ему пальцем в голую грудь.

— По гроб жизни должен.

— А что он так злится? — спросила Макари у Джавин.

— Я не до конца уверена, но жизненный опыт подсказывает, что Чайду подписался на какое-то семейное мероприятие, — задумчиво протянула она и повернулась к Сину, — ты-то как? Что-то чувствуешь?

Син приложил руку к груди, вслушиваясь в стук.

В теле его разливалось непривычное тепло.

— Живой, — улыбнулся он Джавин, — кажется. Своего рода жизнь, но жить буду.

И обнял ее, зарываясь лицом в ее волосы: обретенным теплом так приятно было делиться...