— У тебя нет ядовитых клыков? — спросил огромный бородатый Хэнк маленькую угрюмую Макари.

Та скривилась и зыркнула на Царапа исподлобья. Тот в ответ скорчил рожу: боюсь-боюсь, ага.

— Вы проверьте, доктор, — повторил он, — а то мало ли. Тифлинги. Она та еще змеюка.

Царап успел сбросить замызганную рабочую одежду в прачечную, и теперь как-то неловко себя чувствовал в рубахе в кабинете Хэнка. Пусть рубаха и была белая и почти чистая. Позавчера стирал.

И все равно, как без кожи.

— Нет у Макари никаких ядовитых зубов, — Макари обнажила клычки, позволяя Хэнку осмотреть челюсть, — он все врет! А если бы были, Макари бы откусывала ими во… всяким там! — она обожгла Царапа взглядом карих глаз, — левые руки, и он бы все равно не смог держать ядоотсос!

— Ну раз ядовитых зубов нет, то обойдемся без отсоса, — спокойно сказал доктор Хэнк.

Он сделал приглашающий жест, и Макари поспешно плюхнулась в кресло.

Доктор осторожно развернул тряпицу с инструментами. Сегодня он работал без ассистентки, поэтому Царап и рассчитывал напроситься.

При виде клещей Макари побледнела и мелко затряслась.

— А об-бязательно?

Доктор взял зеркальце.

— Сейчас посмотрим, — сказал он, оценивающим взглядом окинул трепещущую Макари и добавил, — юноша, а постойте рядом со своей подружкой. Мне будет неловко объяснять доктору Эйханиэлю, почему от меня вверенная мне пациентка убежала.

— В-вы Макари еще свяжите еще! — надулась Макари.

— Она мне не подружка, — тихо пробормотал Царап.

— Макари, скажите а-а-а, — доктор Хэнк не собирался слушать обоих.

Царап покорно подошел поближе к креслу. Мало ли. С Макари и правда сталось бы вскочить и убежать: и как бы по-дурацки кончился день!

— А-а-а, — Макари открыла рот и зажмурила глаза.

Откуда-то из-за раздутой щеки очень нехорошо пахнуло гнилью.

— Юная леди, к сожалению, зуб придется удалить. — бесстрастно объявил свой вердикт доктор Хэнк.

— А-а. — покорно сказала Макари.

И зажмурилась еще крепче, съежилась на кресле, вжавшись в спинку и так сильно стиснув ладони на подлокотниках, что острые коготки опасно впились в разлохмаченную обивку.

— Не волнуйтесь, я обезболю. — доктор Хэнк снял перчатку и быстро приложил пальцы куда-то под правое ухо Макари.

Несколько мгновений ничего не происходило.

— А-а-а! — вдруг взвизгнула Макари, так и не разожмурившись, беспорядочно размахивая в воздухе правой рукой, левой все так же вцепившись в кресло, — у Макари нет половины лица-а-а!

Царап перехватил руку за запястье.

— Хватит, — сказал он, — не маленькая. Трусиха. Как бы ты разговаривала, если бы у тебя не было половины лица?

— Сам ты трус, — сникла Макари, — может, это колдовство такое. У меня и язык странно ворочается.

Она изогнула кисть и тоже сжала его руку. Царап отпустил — но она только сжала сильнее, царапая кожу острыми коготками.

— Валяйте, — буркнула она, — Макари не боится. — она открыла рот, — А-а-а!

Доктор Хэнк пожал плечами и достал первый из своих страшенных инструментов. Кажется, пинцет с ватным шариком, сунуть Макари за щеку.

— Смотрите внимательно, юноша, — сказал он без тени иронии, — если хотите освоить мое ремесло.

Ничего такого особенно интересного Царап не увидел: во-первых, доктор Хэнк слишком быстро все делал, чтобы Царап успел что-то толком рассмотреть, а во-вторых, Макари так сжала ему руку, что он никак не мог сосредоточиться на ловких движениях доктора Хэнка из-за боли в запястье.

«Сейчас она тебе руку сломает», — злорадствовал папаша.

«Попросишь Хэнка обезболить, прикольно же!» — не отставал Коди.

Заткнулись бы они наконец; а то только больше отвлекали.

Где-то посередине процедуры еще и зашла санитарка с этажа побродяжки. Передала Царапу, чтоб после того, как закончит с Макари, шел прямиком в Стражу и обрисовал ситуацию. И спросит, не пропадал ли кто прохожий.

По всему видно, доктор Эйханиэль распознал в побродяжке человека непростого, раз не захотел дожидаться до следующего утра визита ответственного за больницу стражника.

Царап кивнул.

Лишь бы эта дура не сломала ему запястье. Пережатая Макари кисть медленно бледнела, лишенная нормального тока крови. Мелкие иголочки покалывали пальцы. Он неловко похлопал Макари по ладони в смутной надежде, что Макари от этого хоть немножко расслабится, или хотя бы ослабит хватку, но это почему-то привело к абсолютно противоположному результату.

Пришлось терпеть дальше.

В конце концов зуб был сброшен в поддон, десна зашита, а Макари осмелилась распахнуть глазищи.

— Все? — спросила она, явно с трудом ворочая пересохшим языком.

Царапа наконец отпустили. Он прижал к груди затекшее запястье, попытался его размять. Слегка приподнял рукав и тут же опустил: по коже расплывались пятна, будущие синяки, но это он и так знал, что будет. Хоть без царапин.

А то когти у нее… вдруг ядовитые. Или просто грязные, как у кошки. С заразой всякой.

— Да, все, — доктор Хэнк неловко похлопал девочку по плечу, пока Царап помогал ей снимать заляпанный слюнявчик, — ты держалась молодцом. Зайди через месяц, посмотрю, как новый зуб вырастет. А сегодня ты заслужила мороженое.

Макари кивнула.

— Спасибо вам большое, доктор Хэнк! Макари очень благодарна!

Она сползла с кресла и попыталась поклониться. Потеряла равновесие и чуть не зарылась носом в пол. Царап поймал ее за узкие плечи, кое-как вернул в вертикальное положение.

Она оперлась на него всем своим весом. Невеликий вес, но все равно, Царап в который раз пожалел, что в это ввязался.

Надо было довести ее досюда и бросить. И пусть бы сама шаталась в какие угодно стороны. Нет, захотелось посмотреть на мучения, а теперь мучайся сам.

— Магическая анестезия, — пояснил Царапу доктор Хэнк, — проводи подружку до фонтанчика, пусть посидит, водички попьет. Через полчаса должно стать легче.

— Макари ему…

— Она мне…

— Не подружка, — пробурчали они хором.

Доктор Хэнк, кажется, даже не услышал — он уже собирал инструменты, чтобы отдать их на очистку.

Что делать: пришлось тащить Макари до питьевого фонтанчика, не общего, для пациентов и сопровождающих, в холле, а в подсобное помещение, чтобы посадить девочку спиной к шкафам для одежды приходящих медсестер, и напоить из общего ковшика.

Посреди рабочего дня здесь никого не было. Тихо и много места. Никто не погонит.

Удивительно, но молчащая Макари Царапу показалась даже немного симпатичной. Рожки, маленькие ушки с острыми кончиками, покрытые рыжеватым пушком. Округлое такое, немножко кошачье личико, рыжие брови и ресницы, И веснушки-веснушки, искорками, брызгами солнца. По щекам, немножко по шее.

Пересохшие, но все равно яркие губы, ямочка на подбородке, которую так и хочется прижать пальцем. Наверное, когда улыбается, и на щеках ямочки, только вот Царап ни разу этого не видел. А сейчас она слишком разбита, чтобы улыбаться. И хорошо бы успеть дотащить ее до дома до того, как магия доктора Хэнка развеется, и ей станет еще и больно.

Рыжая кудряшка прилипла к мокрой от пота коже, багряный росчерк на высоком бледном лбу. На шее выступила синяя венка, лихорадочно бьющаяся: подумать страшно, какой пульс.

Макари казалась маленькой и уставшей, и впервые с злополучного утра Царап задумался, так ли просто ей давались телепорты, как она пыталась всем показать.

Но потом Макари открыла рот и, зияя дыркой на месте правого клыка, злобно ухмыльнулась.

— Что, доволен?

Ковшик она резко выхватила, напружинила спину, как кошка, готовая защищаться.

Ничего в ней не осталось симпатичного. Только яд и злоба.

— Ты чего, дура? — брякнул Царап, который и правда не понял, с чего это эта дура на него опять вызверилась.

— Ничего, я опять счет сравняю! — зашипела Макари.

— Какой счет? Тебе анестезией голову напекло? — не выдержал Царап.

— Ты специально! Специально остался, чтобы злорадствовать, что Макари боится!

Царап закатил глаза.

Вообще-то она была права… И Царап не видел смысла отпираться.

— Ну да. А ты специально меня не предупредила, чтобы я ковер испортил.

— Потому что из-за тебя уволили сестрицу!

— Потому что ты заорала! И я хотел отдать окорок! И извинился!

— И что?!

— Дура! — буркнул Царап и брякнулся рядом с этой идиоткой на лавку, потирая запястье, не в силах смотреть на быстро набухающие на ее ресницах капельки слез, — Ладно, хватит тебе, — сказал он, — давай я тебя домой отведу и перед твоей сестрой извинюсь. — он помедлил, побряцал мелочью в кармане, которую выдали ему вместо аванса, — и это… куплю вам мороженое.

— Макари сама дойдет! — Макари резко вскочила, ее повело, она оперлась рукой о шкафчик, пытаясь отдышаться.

— Не дойдешь, — Царап просто констатировал факт, но в ответ Макари взорвалась таким градом беспорядочных ругательств, что Царап, который провел беспризорником уже лет пять, некоторые даже вроде и в первый раз слышал.

И опешил слегка.

Макари сползла на лавку обратно.

Глубоко вздохнула.

И Царап вдруг почувствовал… тень, легкое ощущение знакомой магии. Он резко дернул ее за руку: влепил бы оплеуху, но она б не почувствовала из-за обезбола. А так пискнула, выдрала руку, зло засверкала глазами.

— Ты к сестре хочешь по кускам вывалиться, идиотка?! — рявкнул Царап.

— Макари не хочет тут с тобой торчать, — надулась Макари.

— Жить Макари хочет?

Макари угрюмо кивнула.

— Значит либо ждем, пока отпустит, либо пошли к сестре. — как можно спокойнее сказал Царап, и пока Макари не успела снова запротестовать спросил, — Где она живет?

Макари буркнула неохотно:

— На Горшечной.

Цаап прикинул мысленно карту города и порадовался такой удаче. Этак он, может, и успеет до глубокой ночи и с Макари управиться, и поручение выполнить. Крюк-то совсем небольшой выйдет, и Макари, авось, полегчает, если пойти вдоль реки. Там воздух посвежее.

— О, как раз в Стражу по пути заглянем. Макари… тфу! — как все-таки привязывалась эта ее привычка говорить о себе в третьем лице! — Ты, может, что-нибудь полезное стражникам скажешь. Про парня, которого спасла.

— Спасли. — поправила Макари с тяжким вздохом, как будто больше всего на свете ей не хотелось признавать этот удручающий факт. — Макари и Царап. И доктор. И этот… с трубкой. Вместе.

Царап машинально потер запястье. Пожал плечами.

— Спасли.

— Ладно, — сказала Макари, — дай Макари еще воды. И ты обещал мороженое. Макари, сестрице и племянницам.

Кажется, это означало перемирие.

— Хорошо, — кивнул Царап, — Макари, сестре и племянницам.

Он не стал уточнять количество племянниц. Какая разница. Хоть десять. Лишь бы откупиться и забыть это все уже.

Царап даже почти понадеялся, что он и правда сейчас дотащит ее до сестры, извинится, и все.

Он поднялся за ковшиком и взмолился всем известным богам сразу, чтобы больше ему с этой идиоткой встречаться не пришлось. Чтоб вышло отделаться парой синяков и мороженым.

«Придурок», — злорадно хмыкнул папаша, — «когда это боги нашу семейку слушали».

«Слушали», — возразил Кода, — «И делали наоборот».

К чести Царапа, он почти смог их проигнорировать. Только чуть дрогнули руки. Совсем немного Макари на замызганные штаны расплескал. Считай постирал забесплатно.

Развопилась.

И Коди в голове мерзко заржал еще.

Вот ведь… Царап обреченно рассматривал веснушчатое лицо девчонки, даже не пытаясь вслушиваться в ее вопли… Как будто у него мало головной боли. Еще одна.

И тоже ничего приятного ему не скажет.

Макари вдруг бросила взгляд ему на лицо. Осеклась. Взяла из рук ковшик, не глядя на задравшийся рукав.

— Но вообще, — она отвернулась, и добавила тихо-тихо, Царапу даже показалось сначала, что он ослышался, — спасибо.

И жадно приникла к ковшу.

И впервые за этот долгий день и внутри головы Царапа, и снаружи, настала мягкая, блаженная тишина.