— Тц! — сказала Джавин, — А почему в черном? Попросишь, чтобы я тебя закопала? Я как-то даже и не одета на выход-то...

Когда Син заходил в ее прихожую, в ней сразу становилось тесно. Невозможно было повернуться, чтоб не наткнуться на руку, ногу, колено, широкую грудь, обтянутую черной рубашкой. Каждое касание прошибало ее, как током — хотелось задержаться, но странно же утыкаться в человека в крохотной прихожей, вот прямо носом, и пытаться различить, на что именно человек сменил аромат?

Но пахло приятно, Джавин даже узнала пару нот из тех, в которые уткнулась носом в прошлый раз; жаль, она не запомнила подписей на флаконах.

Син вежливо покашлял, и она всё-таки дала ему высвободить руку из рукава пальто.

Нет, ну правда, почему он весь в черном, даже зонтик черный себе завел, в шахтах кто-то умер? Она бы знала!

Джавин жалостливо шмыгнула носом.

После долгой рабочей недели, проведенной в продуваемом всеми осенними ветрами здании стражи, к ней неумолимо, как вся водная стихия, подступал насморк. А ей нравился новый запах и вовсе не хотелось все просвистеть заложенным носом!

— Пчхи!

На лоб легла прохладная ладонь. Не такая ледяная, как ее искусственная рука, когда она зимой возвращалась с улицы, просто... Прохладная.

— Ты заболела? — он с беспокойством оглядел ее кокетливый халатик, вот ведь не зря прикупила недавно, шелковый, тоже черный, с огненными драконами и золотой искрой. Скользнул пальцами по голому плечу, подтягивая слегка сползший ворот. Сделал движение — отдать пальто...

Ну хватит уже, сейчас, чего доброго, пойдет искать шапку!

— Нет, просто с улицы пришла, — Джавин всё-таки ухитрилась отобрать у Сина пальто и даже повесить его на вешалку, и теперь пятилась к кухне, на которой простывал так и не разожженый камин.

— Точно?

— Не волнуйся, это не заразно. — она задумалась, — Или не смертельно.

Син улыбнулся.

— Мне поздновато об этом волноваться, не находишь? С чего ты вообще начала про смерть?

Он обогнал ее, подхватил со стола спички и чиркнул по коробку. Огонь осветил его серьезное лицо, заплясал в синих глазах. Затрещали щепки растопки.

— Черный — цвет траура.

Син оглядел свой наряд с видом весьма озадаченным. Бросил недоверчивый взгляд на халатик Давин, скользнул по рисунку огненного дракона от покоившейся на груди морды вдоль чешуйчатого тела до талии и по хвосту до бедра, увлеченно разглядывать ее голые ноги. Правда, почему-то у него от этого осмотра родился вопрос, а не комплимент.

— Разве не белый?

— Белый — цвет невесты.

Он подбросил в топку несколько толстых поленьев, подвинул кочергой.

— Правильно, потому что невеста умирает для своей семьи и переходит в новую, — согласился он, явно всячески эту мысль взвесив.

По лицу его пробежала тень — или, может, это неровный свет камина сыграл с Джавин такую шутку?

Жуть какая: что же это, в его мире, в его эпоху женщины выходили замуж в саване? Ну и мерзкое же время это было, чтобы в нем жить. Хорошо, что уже прошло.

Безвозвратно.

И Син живет здесь, с ней. Никаких саванов, только халатик и больше ничего.

— Чая хочешь? — предложила Джавин, привычно подхватив позабытый на плите заварочный чайник. — Есть чабрец, ромашка...

— На твой вкус.

Только что он был совсем близко — и вот уже снова бесконечно далеко, сел у стола, смотрит, погрустневший, из темноты.

Джавин плеснула в чайник воды, отвернулась, споласкивая стенки плавным круговым движением. Торопиться было некуда: завтра выходной, сегодняшние дела подождут до завтра.

— Ты не чувствуешь вкуса чая?

— Я доверяю твоему. У нас не было чая.

— Кофе привычнее, да?

— Кофе тоже не было.

— И что же вы заваривали?

— Заговоры? — предположил Син. — Я плохо помню. Меня больше интересовало устройство ловушек, я редко задавался мыслями, что я там глотаю в процессе, или кто в эти ловушки попадется. Как-то по юности я помогал мастерить... Вы бы назвали это аппаратом. Гнать настойку из лилий. Но, боюсь...

— Из лилий? — удивилась Джавин, и чуть не просыпала листья мимо чайника, недовольно цокнула языком, но тут же вернулась к диалогу, — из лилий что-то гонят?

Она на мгновение помедлила и бросила в чайник еще щепоть чабреца, так, для запаха.

— Из ваших не получится. А у наших не было цветов — только толстые такие листья, колючие. В музее есть пара горшков, могу как-нибудь показать. Они тут больше не выживают, осень уже слишком холодная, и я пока не видел зиму. Должно быть, еще холоднее. И этот, как его… снег. Но ваши маги сохранили хотя бы так...

— Только не рассказывай им, что из этих лилий можно гнать, — вздохнула Джавин, поставила чашки и села напротив Сина, — не хватало потом завалы разгребать. Как-то студенты их надрались, и решили, что забавно будет, если икать синими пузырями.

— И?

— Технология волшебных синих пузырей с наговором на Велланиум теперь запатентована и засекречена по самое немогу. Ими боевые маги крепости сносят: повезло, что у нас дело обошлось сараем старика Марко и его несчастной коровой. Пожалей уж старика, а? И меня заодно, три дня потом отчеты писала, и пару месяцев от проверок отбрыкивались всем отделом… А уж как безопасники от короля приехали документы изымать потом… Я все глаза выплакала, столько работы в топку! Не выдавай тайны лилейной настойки, пока я жива.

— А если профессуре?

— Тц! Попробуй только! Эти ж еще и опытные!

Джавин картинно придушила воздух.

— Жаль будет, если такая драгоценность сгинет во времени, — вкрадчиво заметил Син, — настоечка-то очень нравилась женщинам.

— Расскажешь потом. Желательно, на моих похоронах кого-нибудь утешишь, — брякнула Джавин и тут же пожалела: слишком уж ее несло на эту тему.

И Сина тоже.

— Вряд ли после... Я захочу говорить. Мое существование, Джавин, очень утомительно...

Он вдруг расстегнул верхнюю пуговицу на своей черной рубашке. Джавин сделала пару взмахов рукой, притворяясь, что остужает шею.

И грудь.

Грудью она гордилась по праву.

— Что-то жарко.

— Жарко — это хорошо, — спокойно сказал Син, не моргнув и глазом, но слегка скосив, куда положено, — лучше тепло, чем сквозняки, правда?

— Ой, что-то я и правда заболеваю, кажется...

Син спокойно расстегнул рубашку, подошел, повернулся к Джавин правым боком, давая рассмотреть рельефные передние зубчатые мышцы и небрежный узел, на который была завязана бечевка, притягивающая грудную клетку к позвоночнику.

Какой-то затейник когда-то устроил так, чтобы было можно откидывать грудную клетку целиком, как крышечку. Темная щель пересекала кожу, ребра, плотная шнуровка прижимала «крышечку», как какой-то дурной пирсинг: если бы нашелся в мире идиот достаточно безмозглый, чтобы шнуровать себе кожу на боку тонким черным шнуром.

— Я сам развязать не могу, не могла бы ты помочь?

— Ты уверен, что хочешь вступать в настолько открытые отношения? — спросила Джавин, ощупывая узел пальцами, — сними рубашку, ты мне иначе локтем свет загораживаешь. Я развяжу — но если что-нибудь тебе так испорчу, что ты после этого упокоишься, так и знай, я тебя из-под земли достану и заставлю выплатить кладбищенский сбор.

— Мне интересно, что у меня вместо сердца, — тусклым голосом ответил Син, — и не так много знакомых, у которых я могу спросить.

— Боги, в вашу эпоху вообще были понятия о романтике? — Джавин свирепо взмахнула рукой, — неси из комнаты швейный набор, там так затянуто, я попробую иголкой поддеть.

— Ну прости уж, что в этот раз со шнуровкой разбираюсь не я, — хмыкнул Син, и у Джавин как-то сразу отлегло от сердца.

Мрачный Син ее пугал, потому что она понятия не имела, что он готов с собой сделать. А так… Ну поняла она, что ее тут всячески пытаются оттолкнуть. Но чтоб ее всегда так отталкивали, вот правда! А то раньше все больше вываливающимся из-под ремня пивным пузом справлялись. Или дополнительными женами.

С иглой дело пошло быстрее. Джавин пару раз ругнулась сквозь зубы, но все-таки смогла распутать узел, усадив Сина на стол, чтобы лучше видеть, и чтобы не нагибаться.

— Так, насчет три открываю дверь к твоему сердцу, — деловито сообщила она.

— Давай, — кивнул Син, легкомысленно болтая ногами.

Стол под его немалым весом ощутимо просел.

Джавин открыла.

Сину оставили вполне себе рабочий набор стандартных человеческих органов. Легкие так вообще были заглядение, насмотрелась Джавин в прозекторской на курильщиков. А тут даже не почернели.

Все на месте.

Только сердца не было.

На месте сердца — пустота, пульсирующая и темная, которая гнала что-то по сосудам, и это что-то шло в легкие, чтобы Син дышал не впустую. Джавин осторожно поднесла к пустоте искусственную руку: та работала на магии, что позволяло Джавин ощущать ей наличие или отсутствие магического поля.

Кончики ненастоящих пальцах характерно кольнуло, и Джавин руку убрала, чтобы случайно не сбить энергетические потоки заклинания.

— Зеркало принести? — спросила она.

— Нет, — сказал Син, — я в общих чертах рассмотрел.

— Магическую штуку вместо сердца? Ты ее видишь?

— Да, такой темный клубок, — кивнул Син, — думаю, там в центре должен стоять пузырек с филактерией. Но его там нет. — он немного подумал, — Должен быть где-то в море. Я его далеко чувствую. Даже не в районе побережья.

— Я почему-то думала, что органов не будет, — поделилась Джавин, возвращая грудную клетку на место и аккуратно продевая шнурок обратно, — все тебя личом зовут все-таки.

— Они же сами отрастают, если филактерия цела, — легкомысленно заметил Син, — бантик завяжешь?

— Даже двойной, чтоб не развязалось. — она исполнила обещанное и хлопнула его ладонью по голому боку. — Вот, принимай работу.

— Противно? — вдруг спросил Син.

Джавин подняла голову.

— Честно? — спросила она, легкомысленно накрутив на пальцы искусственной руки прядь волос, и выпустив, ей нужно было время, чтобы прислушаться к себе и случайно не солгать, он не принял бы лжи, из глупости ли, из жалости ли, — думаю, я воспринимаю это, — она скользнула рукой по его обнаженному боку, от банта и выше, к подмышке, — как элемент костюма. Когда я только пошла в стражу, высокие кожаные сапоги были частью формы, знаешь ли.

Син подхватил отпущенную прядку, пропустил меж пальцев.

— К чему это ты?

— Может, я и больная, но мне такое нравится, — пожала плечами Джавин, — заводит, знаешь ли. Шнуровка… на коже. Даже такая. — она приблизила искусственную руку к лицу, посмотрела на него меж разведенных пальцев, — я и сама не без модификаций, а?

Он подхватил ее руку, коснулся запястья легким поцелуем.

— Тебе не холодно в этом халатике и в этом доме? — спросил он насмешливо.

— Издеваешься?

— Ну надо же было уточнить, — он подцепил пальцами пояс, — а то я сейчас потяну — и ты простудишься…

— Не смертельно.

— С тобой мне вообще не хочется говорить о смерти.

Он соскользнул со стола, осторожно приподнял ее и усадил, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с ее. Она вздохнула, обняла его ногами, подтянула поближе.

— Сколько можно разговаривать? — выдохнула она прежде, чем он успел накрыть своими губами ее.

Была у нее эта дурная привычка оставлять за собой последнее слово.