— Спасибо, Има, — хмыкнул Чайду.

Маленькая дворфка потеребила кончик левой из двух косичек, в которые заплетала свою светлую бороду. Кажется, она уже пожалела, что разыскала Чайду, чтобы передать свой с хозяйкой разговор.

— Не ради твоей благодарности я это делаю, скользкая ты водоросль! — вспылила она.

— А что, я был не прав? И ты не заслужила моим советом благодарности госпожи? — вкрадчиво спросил Чайду, — У тебя был один шанс ей запомниться, и как бы ты ни дулась, но подарил его тебе я.

Он сидел на пуфике подле рояля. Музыкальная комната — последнее место, куда заглянет воспитанник. Только когда совсем уж заскучает и отчается. А значит, здесь можно было безопасно поговорить.

Хотя бы минут десять. А потом воспитанник все-таки заскучает достаточно, чтобы рискнуть нарваться на урок музыки.

— Ты просто не хотел, чтобы тебя уволили за твои поползновения, а не о миледи заботился! Ты мерзкий. И чары твои мерзкие. И весь ты мерзкий. — насупилась Има, — Мерзкий, но умный. Я вот все никак понять не могу — как охрана-то такой промах дала?

— Прикрыл герцогиню отводом глаз, когда сбегала. — легко сознался Чайду, девочка умная, все равно она его в чем-то таком подозревала, а так, может, и сойдет за искренность, — Потом пошел искать госпожу вместе с ними, и наслал жажду подле пивнушки. А дальше… Большое пиво не может не победить человека. Особенно если к нему свиную рульку подают за счет… — он два раза щелкнул средним пальцем по вставленному в кончик уха серебряному колечку, с удовольствием слушая мелодичное звяканье, ничуть не испортившееся после того, как из трех осталось одно, — заведения. И плата по этому счету, даю свое мерзкое слово, не обратилась по утру в листья. Есть ли у тебя еще вопросы? Я всегда рад ответить моей маленькой добровольной сообщнице.

Има обиженно засопела.

Чайду всегда хорошо ладил с детьми. А Има во многом была сущим ребенком. Открытая, честная, сочувствующая — Чайду с первого взгляда на нее уже знал, какую из горничных он выберет поверенной его любви к герцогине.

Пусть она не считала его достойным кандидатом, но муж герцогини ее бесил еще больше. В ее девичьих мыслях, порядком затуманенных излишним количеством прочитанных книг, прекрасная герцогиня играла роль несчастной птички в клетке, которую она, Има, простая девушка из подземелий! Обязательно сможет спасти.

Чайду не имел ничего против. Он всегда считал, что с детьми проще работать в игровой форме. Нравится девчонке игра в защитницу угнетенных герцогинь — почему бы не поиграть с ней вместе?

Чайду отвернулся к роялю, рассеянно пробежался пальцами по клавишам.

«О, наивная девушка Има», — развязно пел рояль под его руками, — «твоя герцогиня вовсе не так невинна, как тебе хочется верить; вчера она напилась вина и одним поцелуем вновь похитила у феи душу, наивная девушка Има; а твою душу она похитила одним «спасибо»».

— И музыка твоя мерзкая, — поморщилась Има, — и вообще, пойду я — пора компресс готовить. Споил ее, гадкая ты водоросль!.. А ей теперь плохо!..

Чайду даже головы к ней не повернул, пока она уходила. Только грустно дернул уголком рта.

Споил…

Нет.

Она сама.

Она сама сбежала, и не нужна ей вовсе была его помощь, он напрасно укрывал ее пологом, она кралась тихо и мимо охраны проскользнула и вовсе незаметно. Она сама вливала в себя вино, коктейли, а потом бесконечные ряды шотов. Алкоголь неплохо помогает людям заполнить сосущую пустоту в сердце, сквозную рану от чужого предательства. Правда, совсем ненадолго, и потом люди чувствуют себя еще хуже.

Но они готовы платить эту цену за мгновение облегчения.

Его сестрица использует для этого медвяную росу и души влюбленных в нее юношей, а также зацепившиеся за камыши, запутавшиеся в метелках рогоза клочки чужого счастья, ради которых она и приманивает на свое озеро влюбленных.

Но сколько бы сестрица так ни делала, она все равно остается несчастна, потому что нельзя несчастье внутреннее залечить, просто заткнув дыру чем попало снаружи.

Вчера, уютно свернувшись у него на руках, герцогиня почти заснула, пока у самой гостиницы не вскинула вдруг голову, не подняла руку и не притянула его к себе за подбородок.

Поцелуй этот был стремительный, жгучий, как укус, и все кончилось прежде, чем Чайду успел распробовать ее сухие губы.

Герцогиня, может, и не вспомнит его, решит, что это обрывок сна; как сестрица не помнит старика, который все ходит на берег озера и ждет, и ждет обещанного легкомысленной феей свидания.

Возможно, привычка питаться душами влюбленных юношей, чтобы заткнуть дыру в сердце, это не свойство фей, а свойство женщин.

Чайду не знал.

Но вставать в один ряд с пузатой винной бутылкой он не мог. Не хотел. Он хрупче стекла, он разобьется от такого обращения, разобьется и станет по-настоящему мерзким, каким только может стать фея.

Он слишком много усилий приложил к тому, чтобы научиться быть человеком.

Чайду облизнул пересохшие губы, неосознанно потревожил маленькую ранку в уголке рта, оставленную острыми зубками.

Нет.

Он никогда не был и никогда не будет для Херк чьей-то заменой.