7

В этот холодный предзимний вечер, когда с моря налетали порывы влажного ледяного ветра, щедро сдобренного липкими хлопьями мокрого снега, добрый хозяин собаку бы за дверь не выгнал.

Дорога, сколь было видно из окошка, пустынна. Оно и понятно: в такую погоду ни один человек в здравом уме не тронется в путь. Разве кто припозднился или по делу спешному. На то и пританцовывает, завернувшись по самые глаза в плащ, невезучий солдат, чей черёд ныне сторожить. Ни единого путника прозевать не должно, не то комендант в Риге голову снимет. Ну, пусть не голову, так шарф офицерский, что для чести урон.

— Ты, Осип, на мороз идучи, не вино пей, а молочка горячего, — поучал офицер солдата-новобранца. — От него натуральное тепло идёт. Винцо хорошо, когда с мороза да к печке, тогда согреешься скорее. А на ветру от него поначалу тепло по жилам расходится, да быстро улетает. Уразумел?

Судя по глазам и быстрому, но унылому ответу, солдатик уразумел. Но на початую бутылку всё равно поглядывал с вожделением. Нет, это вино он точно не получит, не по рылу ему французские вина. Водочки нальют, как сменится. Хорошая у тутошнего шинкаря-поляка водочка. А покуда пускай молоко хлебает. За хвори среди солдат с кого спросят, ежели не с него, с офицера?

Но не успел он налить рубинового вина в обычную глиняную кружку — где ж тут хрустальным бокалам-то быть? — как на крыльце загрохотали башмачищи дежурного. Дверь распахнулась во всю ширь, вместе с холодным ветром впуская здоровенного детину в плаще, облепленном снегом.

— Ваш благородь[1], едут! — прогудел детина, и тут же всунулся обратно на улицу, забыв закрыть дверь.

Впрочем, зачем её теперь закрывать? Всё одно надо выходить, проверять документы у проезжающих…

Тёмно-синее вечернее небо, затянутое пеленой туч, поприветствовало его благородие снежным зарядом в лицо. Ещё чуть, и совсем стемнеет. Хорошо хоть фонари горят, не то вовсе темень была бы — хоть глаз выколи. Но за кругами света, вырванными фонарями из снежной пелены, разглядеть что-либо было совершенно невозможно. Солдат расслышал стук копыт и чавканье грязи под оными.

И впрямь едут, из земель немецких да в Россию-матушку.

Кого ещё черти принесли в такую погодку?

Силуэты всадников вырисовались из усиливавшейся снежной круговерти, словно призраки. Движущиеся чёрные пятна на фоне густой тёмно-синей пелены, щедро сдобренной белыми «мухами», пролетавшими в пятнах света фонарей. Вскорости стало видно, что теней менее десятка. Семь или восемь весьма молчаливых теней, надо сказать. Всадники не производили ни единого звука, одни лишь лошади пофыркивали и месили копытами дорожную грязь, да время от времени глухо звякали пряжки на амуниции.

Одна из безмолвных теней, придвинувшись к границе светового пятна, остановилась. Господину офицеру показалось, будто всадник поднял руку, словно давая сигнал остальным, и те тоже придержали коней.

— Кто таковы, куда едете? — спросил он по-немецки, невольно насторожившись. — Подорожную предъявите, будьте любезны.

Случись чего, солдатики без шума никого не пропустят, а гарниза в приграничной деревеньке, стрельбу услыхавши, по тревоге поднимется. Но так не хотелось никаких происшествий допускать! Смерть как не хотелось.

Вместо ответа передний силуэт почти беззвучно стёк с седла. Именно стёк, словно вода или ком мокрого снега. От этого аж мороз по коже пробрал. А через мгновение свет от масляного фонаря превратил безмолвную тень во вполне человеческую фигуру, закутанную в плащ с куколем, наброшенным на голову. Плащ был из дешёвого толстого сукна, и густо облеплен мокрым снегом.

— Господин офицер, — послышалось из-под куколя. Голосок был женским и весьма приятным, но по-немецки неизвестная дама говорила едва ли лучше его самого. — Вот единственная бумага, которая у нас есть.

Из-под плаща высунулась тонкая ручка, изящная, но красноватая от холода и ветра. И ручка эта протягивала ему сложенный в несколько раз истрёпанный листок «Ведомостей».

— Верно ли то, что здесь написано? — осведомилась незнакомка. — Верно ли, что мы отныне являемся подданными российского императора?

Осторожно развернув грозивший рассыпаться по протёртым сгибам листок, офицер едва не присвистнул. Ба! Да это же тот самый нумер, в коем пропечатали высочайший манифест о принятии под руку императора неких альвов! Ишь ты, подданные каковы! Сей манифест им в эту глушь ещё когда передали, да и альвов он никого не видал. А тут нате вам, явились. Был бы перед ним мужик, потребовал бы немедля рожу показать. Но даму не вынудишь снять куколь под сыплющейся с неба мокрой мерзостью. Некуртуазно сие. Однако же и убедиться, что не дурят его, не грех.

— Верно, госпожа, — ответил офицер. — Иных бумаг точно нет? Тогда я обязан известить коменданта, дабы тот выписал вам подорожную. Сам я полномочий на сие не имею. Не желаете ли пройти в караулку, покуда я письмо отпишу?

Женщина, не сказав ни слова, шагнула к крыльцу. Следом за ней, соскользнув с усталой лошади, двинулась вторая тень. Это было уже против правил, и офицер заступил ей дорогу.

— Не положено!

Тень дёрнулась в сторону. От этого движения мокрый куколь сбился, явив прехорошенькое личико. Молоденькая, совсем юница. Но с этого прекрасного личика на него в упор смотрели два синих осколка ненависти.

Господи, за что ж она его так невзлюбила-то? Вроде не успел ещё ничего худого сделать, а эта малолетка его уже загрызть голова.

— Это моя воспитанница, господин офицер, она всегда меня сопровождает, — дама поспешила обернуться и уладить дело. — Пожалуйста, пропустите её.

Отчего ж не пропустить? Даме, коли знатная, и впрямь не пристало без камеристки ходить. Но за что такая ненависть?

Осведомиться о количестве сопровождающих даму альвов да короткое письмо в три строки написать было недолго. Позвать Осипа, как самого молодого, и велеть ехать в деревню, сопровождать ищущих защиты государевой. Но, покуда он запечатывал записку, покуда солдат бегал к коновязи, у него было некоторое время, чтобы разглядеть гостью… Да. Одёжка на даме мужская, нездешней работы и добротного сукна. Видать, некогда стоила немалых денег, но сейчас латаная-перелатаная. Сапожки худые. Плащик с чужого плеча, если он не ошибся, немецкий или голландский. Перевязь добротная, кожаная, с узорным тиснением, а на оной шпага болтается. Нет, не шпага, скорее, меч узкий с рукоятью драгоценной. За поясом пистоль, на поясе кошель. Остальное имущество дамы, видать, в седельных сумках обретается. Негусто. Но всё это вкупе показалось офицеру куда интереснее, чем нелюдские острые уши, на которые пялились солдатики, да писаная краса гостьи. Хоть и выглядела она лет на тридцать, и в дороге утомилась, и обносилась изрядно, но не усталой бабой смотрелась, а натурально царицей.

И глядела она на него, как царица на холопа. То есть как на пустое место.

Ох, приползла на землю русскую змеюка… Эдакая, ежели родичи не обломают, беды наделает. И не пропустить никак не можно. Повода нет, а его предчувствия никому не интересны. Его бы воля, он бы ушастых в деревне помурыжил, покуда людишки из Тайной канцелярии прибудут. Да нет тут его воли. Полковнику решать, выписать даме и её свите подорожную, али придержать до выяснения.

Покуда занимались эпистолярией, на дворе поднялась такая метель, что в десяти шагах ничего не разглядишь. Местности не зная, в двух шагах от избы заблудишься. Солдат, сопровождавший гостей, держал фонарь на палке, и альвы последовали за ним. Точнее, за пятном света в белой круговерти.

— Осип, — улучив минутку, он обратился к солдату по-русски. — С гостями держись учтиво, полковнику письмо передай, а на словах добавь, что вид эти… ушастые имеют самый разбойничий. Как передашь, сразу назад… Понял?

— Понял, ваш благородь, — кивнул парень, тако же голос понизив. Не дурак.

Деревня рядышком, за поворотом. Бог даст, всё будет хорошо.

Но отчего так тревожно на душе?

* * *

Этот постоялый двор… Эта дыра в самом неприглядном уголке мира людей… Этот деревянный домишко с комнатами, в которых привольнее всего себя чувствовал один сквозняк… Разве здесь можно жить?

Одно хорошо — хотя бы ночуют под крышей. В пути по землям враждебно настроенных людей приходилось отдыхать в лесу, в наскоро построенных шалашах. А когда опала листва, стало совсем неуютно. Лишь позавчера им повезло заночевать в пустующем лесном домике, хозяину которого тоже очень повезло, что он в тот день находился в отлучке. Но там чувствовался домашний уют, пусть и человеческий. А здесь…

Постоялый двор. Временное пристанище. Но разве нельзя сделать его хоть чуточку удобнее?

Несмотря на отвратительное настроение, альвы спустились в трапезную. Следовало хорошенько подкрепиться перед дорогой. Они по-прежнему не доверяли людям и их словам. Здесь начиналась иная страна, не Германия и не Польша, где они были вынуждены отойти в леса и атаковать врагов, прикрывая отход остатков народа на восток. Но люди — это люди, везде их природа одинакова. Так же, как и природа альвов, на какие бы страны те ни делились. Следовало соблюдать осторожность. Ей, княжне Таннарил, несложно было хранить безразличие и отстранённость. Воины? Они могли бы поделиться своей выдержкой с кем угодно. Но юная Ларвиль? Кто из них умел владеть собственным лицом в тринадцать лет? Этому искусству альвы учатся столетиями.

Учились. Раньше.

Теперь, глядя в зеркало, княжна испытывала убийственную смесь тоски и страха. Вместо вечно молодой дочери Первосотворённых оттуда уже второй год смотрела на неё женщина примерно тридцати человеческих лет. Всё ещё прекрасная, но уже с признаками увядания. Пока едва заметными, но время идёт, а годы беспощадны. Лишённые благодати богов альвы старели и умирали так же, как и люди.

Её отряд терял бойцов не только в боях с людьми, но и в безнадёжном сражении с навалившейся старостью. Многие из тех, кто был свидетелем эпохи Сотворения, пали на собственные мечи, понимая, что беспомощные старцы сковывают отряд. Остались молодые, те, кому не минуло ещё четырёх-пяти тысяч лет, да тринадцатилетняя княжна Арфеннир. Единственная выжившая из своей некогда многочисленной семьи. Люди сочли её мёртвой и оставили лежать на дороге, в луже собственной крови. В противном случае она разделила бы участь выживших в той стычке родственников, сгоревших заживо на специально сложенных для этого случая кострах… Умом княжна Таннарил понимала, что у людей были некоторые основания для такого ожесточения. Клан Арфеннир истребил немало их сородичей, причём путь людей в свой загробный мир отнюдь не был лёгким и быстрым. Но сердце кровоточило и требовало мести. Люди из разряда дичи перешли в разряд врагов. Врагов следовало уничтожать, невзирая ни на какие препятствия. Тем более, что бессмертия больше нет, и время поджимает. Но… что будет дальше? Людей много, больше, чем капель в море. Они объединены в государства на манер альвийских, у них есть сильные государи и огнестрельное оружие. Что будет с альвами, если восстановить против себя всех людей этого мира, даже думать не хотелось.

Вот если бы удалось натравить одних людей на других, чтобы они сами себя истребили… При одной мысли об этом княжна Таннарил едва могла сдержать улыбку. Отец поступил мудро, уведя остатки народа на восток, в страну, которая славится терпимым отношением к чужакам. Там народ сможет восстановиться, несмотря даже на ограниченный срок жизни. Женщинам, правда, придётся много и часто рожать, чтобы народ умножился. Даже ей, скорее всего, отец или брат подыщут достойного супруга. Одновременно с этим следует опутать властную верхушку страны своим влиянием, возможны и династические браки, как бы мерзко это ни выглядело. И через два-три поколения…

— А-а-а! — чей-то гнусавый рёв прервал полёт мыслей княжны Таннарил, вернув из заоблачных высей далеко идущих политических планов на землю, в трапезную постоялого двора. — Это они, разбойники ушастые!

Ревел высокий человек в красном камзоле с чёрными отворотами. Глаза выпучены, усы топорщатся, рот распялен в гримасе ненависти. Орал он по-немецки, а это значит, что где-то их пути вполне могли пересечься. Вот ведь принесла его нелёгкая… Случись эта встреча в лесу, княжна знала бы, что делать. Но они только-только пересекли границу России, давшей приют альвам. Ознаменовать свои первые шаги в этой стране смертоубийством — значит, похоронить все старания отца. Оставалось одно: до последнего избегать столкновения, а в случае его неизбежности сделать так, чтобы виновным признали этого неугомонного.

Да он ещё и один… А, нет. За спиной маячит вторая небритая рожа. Этот одет скуднее и держится не столь нагло. Слуга, должно быть… Или его господин рехнулся, или у него действительно серьёзные счёты с её воинами. Но немец может привлечь на свою сторону других людей, мирно завтракавших в той же трапезной. Здесь не Саксония, где альвы, устраивая налёты на деревни, почти не встречали сопротивления, до того их боялись. Остзейцев даже там считали людьми недалёкими и чересчур задиристыми. Эти — полезут драться.

Как некстати…

— Успокойтесь, любезнейший, — ледяным тоном прирождённой королевы проговорила альвийка. — Я вас не знаю.

— Она не знает! — взорвался незнакомец. — Она, видите ли, не знает! Брата моего кто на колу умирать бросил? Кто его семью загнал в дом и сжёг? Его имение кто разорил? Не ты, так твои сородичи! Нелюди поганые, язычники!.. Люди, бейте их, бейте нечисть лесную во имя Господа!

Княжна не могла припомнить ничего подобного, в чём её обвинял этот человек, но, вполне вероятно, что кто-то из командиров и развлёкся подобным образом. Добыча провианта и огнестрельного оружия иной раз сопровождалась различными эксцессами. Но обстановка в трапезной начала меняться, и не в пользу альвов. Теперь княжну сверлили уже несколько пар глаз, наполнявшихся гневом и ненавистью. Кое-кто уже и со скамеек поднялся, и даже за шпагу хватается. Ну, точно, остзейцы. Ещё непуганые.

Драка из вероятной становилась неизбежной. Это княжна видела по округлившимся от страха глазам содержателя постоялого двора, по тому, как он мелко крестился и поминал «матку бозку». Поляк, должно быть. Поляков они тоже грабили.

Что ж, если драку нельзя предотвратить, стоит дать воинам возможность немножко размяться. Без серьёзных последствий, просто набить кое-чьи морды для развлечения.

— Госпожа, — зато в сапфирово-синих глазах Ларвиль загорелся огонёк радости. Девочка с надеждой взглянула на приёмную мать, положив ладошку на рукоять кинжала. — Можно мне?..

— Спокойно, маленькая, — сдержанно улыбнулась ей княжна. — Твоё время ещё не настало… Илвар!

— Слушаю, госпожа, — отозвался старший из пятёрки воинов, сопровождавших её в пути.

— Оружие оставить. Проучим их, как холопов, голыми руками.

Альв сверкнул белозубой улыбкой. Воин. Его стихия — драка. Не то, что у неё. Хоть княжна и избрала однажды путь меча, но княжеское происхождение и воспитание никуда не девалось. Она была и осталась, прежде всего, политиком, и лишь во вторую очередь — воином.

— Господа, господа мои, умоляю, не надо драки! — шинкарь, невысокий кругленький человечек на несоразмерно тонких ножках, внезапно бросился наперерез немцу в красном камзоле. — Это недоразумение, господа, клянусь вам!

— Пшёл прочь!

Поляк, получив изрядный пинок, отлетел к стойке, сбив по дороге пустую скамью. И это словно подстегнуло немца совершить крайне необдуманный поступок.

Он вынул шпагу из ножен.

Кто первый обнажает оружие, тот виноват. Единый закон для двух известных княжне миров. Теперь можно и душу отвести.

— Не убивать! — скомандовала она воинам. — Повеселимся.

И началось веселье.

* * *

— Кшись!

Тощая, рябая женщина, волей господней доставшаяся ему в жёны, отсутствие красоты компенсировала изрядной деловой хваткой и беззаветной преданностью. Вот и сейчас она, невзирая на вспыхнувшую драку, ринулась к мужу и едва ли не на руках перетащила его за спасительную стойку. Только там к нему вернулся помутившийся, было, рассудок.

— Рузя, живо пошли Людвига в гарнизон! — визгливо прокричал он, сам не свой от страха. — Солдаты! Пускай солдат пришлют! У нас тут смертоубийство! Сражение! Армагеддон!

В стенку прямо над ними врезалась полупустая винная бутылка. Разбившись, она оставила болезненно-красную кляксу на свежей побелке и обдала хозяев осколками. Рузя испуганно вскрикнула и на четвереньках поползла к задней двери, не замечая, что подметает юбкой острое мутное стекло.

В этой чёртовой глуши только солдаты русского пограничного гарнизона могли призвать разбуянившихся гостей к порядку. Зря он пустил вчера ушастых на постой. Говорили же ему сродственники из Польши: где альвы, там беда. Не послушал. Надо было их в Ригу спровадить, пусть бы там попробовали драки устраивать.

Немного расхрабрившись, хозяин выглянул из-за стойки. И пришёл в тихий ужас.

По залу летали скамейки, бутылки, тарелки со снедью, связки луковиц, сорванные со стен, какие-то корзины, и даже чей-то ботфорт. Противоборствующие стороны активно мутузили друг друга, обмениваясь не только вещественными аргументами, но и сопровождая оные словесно. Стоял оглушительный треск, звон и мат, разбавленные звонким смехом альвов. Ушастых было всего семеро, включая соплячку, забившуюся в уголок, но дрались они ловко, притом не пуская в ход оружие. Недаром при численном превосходстве людей преимущества не было ни у кого. Даже малявка ушастая, и та швырялась тяжёлыми глиняными кружками, радостно визжа при каждом точном попадании.

— О, матка бозка, они же всю посуду перебьют!.. — простонал Кшиштоф, без сил сползая обратно под стойку.

Мысль об убытках терзала его сердце и душу, вложенную в каждый камешек, в каждую досочку, в каждую, пропади она пропадом, тарелку. А какие вкуснейшие блюда сейчас беспощадно втаптывались в посыпанный соломой пол! Сам пан полковник не брезговал отведать Рузиной стряпни, а эти… Что швабы[2] чёртовы, что ушастые нелюди — и те, и другие враги бога и веры.

Где же солдаты, чтоб им пусто было?!!

Не успел он подумать об этом, как на крыльце загрохотали тяжёлые солдатские башмаки. Громко стукнула раскрытая жестоким пинком дверь, и к переливчатым, издевательски весёлым восклицаниям альвов и густым немецким ругательствам прибавился громкий, многоголосый русский мат.

— А ну тихо, мать вашу так и эдак! Арестую, к едрене матрене!

— Езус-Мария, — едва слышно проскулил, в двадцатый раз крестясь, Кшиштоф. — Слава богу, пришли, схизматики чёртовы…

В трапезной как-то сразу стало скучно.

[1] Командир погранзаставы, скорее всего, в чине не выше прапорщика, какой-нибудь захудалый безземельный дворянин или выслужившийся из простонародья младший офицер. По Табели о рангах 14й, самый нижний класс. Обращение — «ваше благородие». До 1730 года прапорщики носили звание «фендрик».

[2] Насколько известно автору, полякам было безразлично, саксонец перед ними, или баварец. Все немцы проходили под собирательным наименованием «швабы».