36
— Он возвращается.
— Его величество?
— Разумеется, маркиз. Не более часа назад явился курьер из Киева.
— Что ж, если так, то время бездействия завершилось. Я бесконечно благодарен вам, коллега, за хорошую новость.
«Бесконечно благодарен, — с издёвкой подумал Мардефельд, возвращаясь в свои апартаменты. — Заносчивый ублюдок, представляющий интересы других заносчивых ублюдков. Кампредон хотя бы умел себя вести, а этот держится так, словно мы все его лакеи… Доиграется».
Когда русский царь повелел выстроить для иноземных дипломатов Посольское подворье, многие обрадовались. Не нужно искать, у кого снять приличный особняк — либо, по бедности, более скромное жилище. Заехал и живи себе, исполняй обязанности. Но Акселя фон Мардефельда вовсе не радовало близкое соседство с коллегами по ремеслу. Здесь ничто не мешало послам ругаться промеж собой. Но куда хуже было то, что никто не мешал и тайно сговариваться и друг с другом, и с высокопоставленными конфидентами. С кем ещё шушукается маркиз де Шетарди, известно только господу богу и самому де Шетарди. Как ни старался Мардефельд, ему так и не удалось проникнуть в эту тайну. Француз, быть может, и заносчивый ублюдок, но достаточно хитрый заносчивый ублюдок, чтобы держать свои секреты под замком.
Впрочем, у всех дипломатов, представлявших свои державы при петербургском дворе, были основания таиться. Уже десятый год, как действия некоей секретной службы русских то и дело нарушали стройный ход европейской дипломатии. Самое странное, что ни один конфидент не ведал, в чьём подчинении находится эта служба. Она вроде бы есть, но её как бы и нет вовсе. Из этого Мардефельд вывел предположение, что подчиняется она непосредственно императору. Крайне безрадостный факт, что и говорить. Русские быстро учатся. Чего стоит двухлетнее пребывание кронпринца Карла-Фридриха в Шпандау! К слову, принц знает, кому обязан вынужденным ограничением свободы. Знает — и прощать не намерен. В свете всего, что посол ведал о личности наследника прусского престола, это знаменовало начало эпохи войн. Войн за гегемонию Пруссии в Европе.
«Я хотел бы, чтобы вы знали, друг мой, — сказал кронпринц незадолго до очередного отъезда посла в Петербург. — Придёт время, и я как следует отколочу всю эту европейскую шайку. А затем посажу их на одну сворку и натравлю на русского медведя. Пусть они добывают нам победу… Да, я говорю вам это только для того, чтобы вы в любой момент были готовы к подобному обороту». Помнится, Мардефельд даже пустил слезу от умиления. Как долго он ждал подобных слов от короля Фридриха-Вильгельма! Не дождался… А ведь все почему-то полагают скромного Карла-Фридриха обычным поклонником изящных искусств, каковых среди нынешних принцев пруд пруди. Ошибаются. Боже, как они ошибаются. Но время неумолимо, и рано или поздно Европа вздрогнет от поступи прусских солдат. Они сделают то, чего не удалось шведам…
Впрочем, списывать Россию и её энергичного императора тоже не стоит. Ему шестьдесят два года, а порою складывается ощущение, будто он собрался жить вечно, подобно альвам в их прежнем мире. Затеяно и делается столько дел, что иному государству хватило бы на столетие, а задумано ещё больше. Один Крымский поход чего стоил. Ох, и доставила же эта авантюра его величества головной боли всей Европе. Даже король Пруссии, уж на что симпатик Петра, и тот болезненно морщился, получая новости от своих верных людей при ставке фельдмаршала Миниха. Если Россия избавится от угрозы с юга, куда она обратит свои взоры? Европейские монархи — коронованное ворье, каковыми их полагал посол Мардефельд — не могли подняться выше своих воровских мыслишек. Столетиями грабя друг друга, они всех в мире полагали такими же и ужасались при виде возросшей мощи петровской России. Живя краденым, они тряслись за свои кошельки, подспудно ожидая возмездия. А поскольку лучшая защита — нападение — всё громче раздавались голоса, призывающие «покончить с восточными варварами, пока они не покончили с цивилизацией». Здесь Мардефельда всегда разбирал смех. Кто покончит? Эти ничтожества? Да они покончить с тарелкой супа едва способны. Более того, господин посол имел основание полагать, что Европа со своей паранойей Петру уже осточертела. Нельзя сбрасывать со счетов и влияние его жены-альвийки: ненависть остроухих к немцам общеизвестна. Потому Аксель фон Мардефельд, один из очень немногих, полагал, что Россия, избавившись от османской и татарской угрозы, уподобится собственному гербу. Одна голова будет глядеть на запад, другая на восток. И тогда одному богу ведомо, что станется через полстолетия. Какие идеи почерпнут русские с востока, полного тайн и загадок?.. Вот что по-настоящему тревожило господина посла.
Хотя внутри страны не всё так ладно, как хотелось бы императору, и это, пожалуй, единственное, что радовало шведо-пруссака Мардефельда.
Прежде всего неладно с престолонаследием. Хотя ещё два года назад император издал и даже провёл через Сенат указ, коим назначил наследником своего сына — малолетнего Петра. Тем же указом предусматривалось регентство императрицы, буде наследнику на момент вступления на престол не исполнится восемнадцати. Для того он даже короновал альвийку по всем правилам. Казалось бы, куда уж естественнее и законнее? Но нет, австрийская партия никак не успокоится. Каждый раз, как император чувствует себя хуже или приходят неоднозначные новости, они начинают упирать на возраст наследника. Мал ещё царевич, мол. Внук государев постарше будет. Аккурат в прошлом году совершеннолетия достиг. Чем не царь? И не надо им никакой императрицы-регентши. Разумеется, мотивы этой компании очевидны: посадить на престол не столько племянника австрийского императора, сколько слабовольного, посредственного юношу. Посредственность там была такова, что даже альвийка разводила руками в бессилии. Симпатии к себе и своим детям она великому князю привила, ничего сложного в том не было. Но единственной способностью, какую она в нём обнаружила, оказался большой талант к охоте. Это был отличный…егерь. Всё прочее вызывало в нём либо скуку, либо отвращение. Даже пример лучшего друга — альвийского княжича — решившего подвизаться на поприще дипломатии, не возымел на молодого Петра Алексеевича никакого влияния… Какой удобный был бы император! Пара хороших борзых или дорогое охотничье ружьё в подарок — и любой вопрос решился бы тут же. Но, пожалуй, основным недостатком великого князя было его слабое здоровье. Не унаследовал он огромного запаса жизненных сил от деда. Впрочем, как и его покойный отец. Сестрица Наталья шесть лет назад истаяла, как свечка, за несколько дней от скоротечной чахотки, даже альвы с их медициной ничего не смогли поделать. А этот простужается после каждой охоты. Нет, на такого кандидата ставить рискованно, даже если позаботиться, чтобы он остался единственным.
Рядом с великовозрастным племянничком сыновья императора от супруги-альвийки выглядели куда более выигрышно. В особенности наследник. Старые слуги, помнившие Петра Алексеевича в детстве, даже суеверно крестились при виде царевича: мол, полное подобие батюшки в том же возрасте. Мальчишка отменно здоров, весьма неглуп, чертовски энергичен и склонен к дерзким шуточкам над окружающими. На первый взгляд — ничего, ни единой чёрточки не взял от матери. Разве что острые уши, но их из-под буйной чёрной гривы не видать. Если не убьют, то вскорости Европа увидит второе издание всё того же Петра. Младший, царевич Павел, что-то имеет в облике от альвов. В отличие от брата, молчалив, задумчив, и, несмотря на весьма нежный возраст, склонен проводить время за книгами. Ребёнок-загадка, от такого не поймёшь, чего ждать. Если что-то случится со старшим сыном, император скорее сделает наследником этого маленького молчуна, чем посредственного внука.
На что надеются сторонники последнего, непонятно. Но явно на что-то надеются, если позволяют себе выпады против указа государева. Здесь бы копнуть… Мардефельд однажды попытался. Мало того, что наткнулся на стену молчания, так ещё пару дней спустя камень в закрытое окно залетел. Видимо, случайно, от стаи сородичей отбившись. Намёк — прозрачнее не придумать. Мол, сегодня тут камни разлетались, а завтра могут и пули совершенно случайно маршрут сменить… Потерпев неудачу, господин посол начал анализировать манеру этого странного заговора, и окончательно запутался. Ни одна из известных ему служб соответствующего направления в Европе так не работала. Либо появилась некая неизвестная сила, не имеющая к Европе отношения, либо кто-то ушлый ответил Петру на его сверхсекретный департамент — тот самый, который вроде бы есть, но его как бы нет. В первое Мардефельд не верил, второго — откровенно опасался. Если он прав, то секретная дипломатия и шпионаж вскоре выйдут на новый уровень, а он сам безнадёжно устареет.
Государь вернулся в столицу в конце октября. Мардефельд, званый в Зимний дворец наравне с прочими коллегами на празднество по случаю Крымской победы, особых перемен не заметил. Пётр Алексеевич всё так же был жизнерадостен, как всякий раз в дни триумфа, разве что на палку свою опирался тяжелее, чем обычно. Ну, так возраст ведь, он давно уже не юноша. Правда, возраст не помешал ему снова оставить супругу в деликатном положении. Альвийка, несмотря ни на что, и не подумала отказываться от участия в празднестве. Она быстро утомлялась, беседовала с гостями, сидя в обтянутом бархатом кресле, но цвела счастливой улыбкой, будучи одинаково любезна и с ним, послом Пруссии, и с маркизом де Шетарди, и с редкой в Европе диковинкой — персидским посланником Салех-беем. Этот, насколько знал Мардефельд, был воином, а не дипломатом, но сейчас в Персии все назначения делаются не попавшим в полную зависимость шахиншахом, тем более не его сыном-младенцем, а полководцем Надиром. Впрочем, Салех-бей прекрасно понимал свою роль — быть живым символом союза России и Персии — и предпочитал обсуждать что угодно, только не политику. К тому же, из европейских языков он с горем пополам изучил только русский. Но императрица с удовольствием беседовала с ним на фарси, пока её царственный супруг принимал поздравления от имперского посланника фон Вратислава.
Две головы. Одна на запад, другая на восток. Всё верно. Прогноз Мардефельда начал сбываться куда быстрее, чем он думал.
— Я сожалею, ваше императорское величество, — француз не фиглярствовал, он действительно был мрачен и раздражён. — Но инструкции, полученные мною из Версаля, притом не от кардинала де Флёри, а лично от его королевского величества…
— Ты кончай хвостом крутить, маркиз, — крайне грубо перебил его Пётр Алексеевич, зная, что де Шетарди за семь лет прекрасно изучил русский язык со всеми его оттенками. — Коли воевать за османов желаете, так прямо и скажи. Будет вам война.
— Но корпус вашего генерала де Ласси уже воюет с нашими войсками на стороне австрийцев.
— Не мы ту войну затеяли, а вы. Что, дороговато встала? Ну, так не обессудьте, военное счастие переменчиво… Головой надо было думать, прежде чем в драку лезть!
— Ваше императорское величество, — видно было, как этот разговор неприятен и тягостен маркизу. — Дипломатию люди для того и выдумали, чтобы предотвращать войны. Мой король хотел бы стать посредником в переговорах между вашим величеством и султаном Махмудом.
— Мне с султаном пока не о чем говорить.
— Мой король полагает, что, по меньшей мере, одна тема для обсуждения имеется. А именно — возвращение Крыма его законному владетелю, хану Каплан-Гирею. Разумеется, вам, как победителю, должна быть выплачена солидная контрибуция. Поверьте, это выгодное предложение.
— Тавриду снова татарам отдать? — взъярился император. — Чтобы они каждую зиму людоловством занимались, а ваши галерщики в Кафе себе рабов из числа моих подданных покупали? Не бывать тому!
— Есть вещи поважнее выгоды, маркиз, — в бой вступила невозмутимая императрица. — К примеру, безопасность южных рубежей России. Согласитесь, было бы странным, если бы император всероссийский торговал ею. Хотя история изобилует примерами монархов, что продавали свою страну направо и налево, но следовать оным примерам — не лучшая идея.
Шетарди понял, что, во-первых, скорый на гнев и расправу Пётр ему сегодня рёбра уже не пересчитает, а во-вторых, уйти придётся ни с чем.
— Всецело разделяю мнение ваших императорских величеств, — маркиз, обильно потея и чувствуя себя висельником на эшафоте, изящно поклонился Петру Алексеевичу и его остроухой супруге. — Но я ничего не могу поделать с письмами из Версаля. Я обязан следовать инструкциям, в противном случае… вы знаете, что ждёт дипломата, который дерзнёт пойти наперекор воле своего короля.
— А ты дерзни, — в своей обычной грубоватой манере ответствовал слегка поостывший император. — Они тебе глупости пишут, так сам дураком не будь. Войны ведь не желаешь?
— Избави нас бог от сего несчастья, ваше императорское величество.
— Я тоже воевать с вами не хочу. Нападёте — отделаю так, что едва кости свои до Парижа дотащите. В том деле не побрезгую и с Англией купно соединиться, дабы колотушки сии вы хорошенько запомнили. Но по доброй воле вас бить не стану. Далеко шагать, да и Париж ваш вонюч больно. Станете турка на меня натравливать? Бог с вами. Будет ещё один повод отобрать у агарян весь южный берег. Посему давай договоримся, маркиз. Прилюдно ты из себя послушного недоумка корчить будешь, читая мне версальские кляузы, а здесь, в этом кабинете, иные разговоры будут. Настоящие. Понял ли, маркиз?
— То есть ваше величество, я и… ея величество станем обсуждать некий проект? Но, ваше величество… — ужаснулся Шетарди. — Это бессмысленно хотя бы потому, что в Версале не примут ни один проект, идущий вразрез с политикой короля!
— Да брось ты дурака уже валять, глядеть тошно. Мы здесь не на краю света живём, лаптем щи не хлебаем. Ведомо нам, что нет единой политики у Версаля. Король гнёт своё, кардинал — своё, дука Бурбонский, мечтая ко двору вернуться, ковы строит, в землях заморских с англичанами да людишками местными ваши задрались. Лещинский, курва старая, сперва отнекивался, а нынче рад на штыках французских в Польше воцариться. Дочерью своей, королевой, разве только не понукает… Неладно у вас там, маркиз. Водица мутная-премутная. Нешто ловкий человек в той водице рыбки не наловит? В Лондоне отчего-то удочку забрасывал, а в Петербурге стесняешься?
Маркиз похолодел: император знает! Знает! Господи, помилуй, только не это!.. Предчувствуя нехорошее, он в бессилии перевёл взгляд на императрицу. Красавица-альвийка ответила ему тонкой, почти нежной улыбкой. Той самой, что запечатлел придворный живописец Петра — Луи Каравакк.
— Увы, маркиз, — серебристо проговорила она, типичным жестом будущей матери скрестив руки на животе. — Как любите повторять вы, французы, такова жизнь. Вы ведь не станете отрицать, что точное исполнение инструкций Версаля приведёт к войне, и ни к чему иному. Если проблема такова, что её возможно преодолеть без войны, давайте искать компромисс. В конце концов, — тут улыбка императрицы сделалась чуточку веселее, — лучше пролить бочку чернил, чем реки крови. И… проявить капельку сообразительности. Ведь вам, как французу, куда ближе должны быть интересы Франции, чем амбиции отдельных персон.
Де Шетарди не вчера на свет родился и прекрасно понимал, что означает этот приватный разговор с императорской четой. Вербовка. Но на каком уровне! Правда, и он не последняя персона во Франции, но всё же — сам император! То ли его величество никому не доверяет, то ли считает, что только ему под силу сломить волю маркиза. Не так уж он и неправ… Мардефельд не ошибся, утверждая, что Пётр гораздо умнее, чем кажется. И жена ему под стать, умная и подлая. Что делать? Согласиться — значит, подписать самому себе смертный приговор. Двурушников нигде не любят. Не согласиться — то же самое, но по иной причине. Он сейчас услышал достаточно, чтобы с ним ненароком произошёл досадный несчастный случай. Камень со строящегося здания упадёт, лошади понесут, или помрёт сегодня же вечером от употребления несвежих овощей — уже неважно. Важен результат, а он во всех вариантах будет одинаков. Конечно, можно, не заезжая на Посольское подворье, ринуться из города, из страны, но его гарантированно перехватят на границе. Курьеры скачут быстрее, чем едут кареты. И тогда — Шлиссельбург. В лучшем случае.
Какая из смертей ближе?
— Я… готов принять предложение ваших императорских величеств, — собственный голос он услышал словно со стороны. Удивительное ощущение. — Что я должен… делать далее?
Императрица изящным жестом извлекла из початой пачки на столе лист хорошей, дорогой бумаги, и пододвинула к нему вместе с серебряной чернильницей.
— Садись и пиши, — император властным жестом указал ему на простой, обитый кожей стул. — Ты ведь и впрямь не дурак, понимаешь, чего писать-то.
На миг маркизу показалось, что земля уходит у него из-под ног. Да, обморок в его случае был бы вполне уместен.
— Ваше величество, пощадите, — едва слышно взмолился он. — Если эта бумага попадёт в Версаль, мне конец.
— Эта бумага может попасть в Версаль только в одном случае, — произнесла альвийка, уже не улыбаясь. — Если вы решите, что с нами можно играть нечестно. Боитесь, похитят? Ну, если вы будете столь неосторожны, что дадите своим врагам зацепку… Надеюсь, мы друг друга поняли?
…Когда француз на подгибающихся ногах вышел из кабинета, Раннэиль, перед тем спрятавшая злополучную бумагу в рукав, передала её супругу.
— Пошёл по шерсть, а вернулся сам стриженый, — хмыкнул Пётр Алексеевич, даже не заглянув в содержимое записки. — Я-то думал, он умнее.
— Ты пугал его войной, хотя сам понимал, что из той войны ничего хорошего бы не получилось, — вздохнула Раннэиль.
— Да, быть бы мне битым, Аннушка. Французы и те, кто с ними, сильнее нас… пока что. Из цесарцев что вояки, что союзники — один хрен. Но есть в Европе словечко — «репутация». Знаешь такое?
— Я даже знаю, что оно означает, — улыбнулась альвийка, осторожно поднимаясь с кресла.
— О моей репутации тебе ведомо.
— О, да. Тебя не любят и боятся.
— И правильно делают. Иной раз полезно прослыть грубым хамом, чтобы тебе верили, когда грозишь войной, — Пётр Алексеевич привлёк жену к себе. — А вот тебя, лапушка моя, любят — и неправильно делают. Тебя стоит бояться поболее, чем меня. Француз этот, Шетарди… Он ведь тебя только здесь раскусил.
— А я, Петруша, как ты и советовал, все эти годы старательно разыгрывала перед ним примерную мать семейства, — снова улыбнулась Раннэиль, прижавшись к мужу и едва не мурлыча. — Куда мне спрятать его расписку?
Государь только сейчас вспомнил, что зажал в руке исписанную французом бумагу.
— Эту, что ли?
Он повертел смятую бумажку и… скомкав её окончательно, швырнул в камин.
— Ну её к лешему, ещё и впрямь украдут, так беды не оберёшься, — засмеялся Пётр Алексеевич. — Сия бумажка уже сидит у француза в голове и держит его крепче оков железных. Коли вздумает кто её искать — пускай ищет ветра в поле. А коли маркиз наш из повиновения выйдет, так на него и иная управа найдётся…
— Пришлось же с ним повозиться, государь, — господин вице-канцлер был в приподнятом настроении: блестящее завершение двухлетней операции. — Осторожен, гадёныш. Вынужден был поднимать наших людей в Лондоне, чтобы расстарались в поисках его эпистолярии у иных его адресатов. Но ведь нашли же!
— Много хоть брал?
— Немало. У нас столько один Остерман брать не стыдится.
— Франция побогаче нас, там и послы берут, как министры, — хохотнул Пётр Алексеевич. И закашлялся: очередная осенняя простуда, помноженная на усталость после крымского похода, всё-таки уложила его в постель. Едва дотерпел беседу с Шетарди. — А хорошо ты его поймал. Я едва намёк дал, а он уж обосрался.
— Вряд ли на родине поняли бы его переписку с англичанами по поводу секретов французской коммерции в Индии, — не удержавшись, улыбнулся Никита Степанович. — Однако не единой перепиской врагов мы сильны, государь. Французы знатно обделались, когда Ласси им в отдельности от цесарцев зубы пересчитал. Одного вашего намёка на возможную войну хватило, чтобы и этот штаны испачкал. Кого бы сделали козлом отпущения, в случае чего?.. Словом, Шетарди у нас в кармане. Перед большой войной с турком лучше и не придумать. Даже если его отзовут, наши людишки в Версале позаботятся, чтобы вёл себя прилично и не уклонялся от бесед. А уж здесь-то… куда он денется?
— А что там наши заговорщики?
— Как обычно, государь. Ничего не поменялось.
— Ну, ну. Пускай и далее заговариваются, а ты не зевай. Снимешь урожай, как созреют… Добро, Никитка, иди с богом. Сейчас мои придут, с ними побыть хочу. Завтра, сам знаешь, денёк будет нелёгкий.
Господин действительный тайный советник, вице-канцлер империи, граф Никита Степанович Кузнецов не стал далее надоедать государю и откланялся.
Если взглянуть со стороны, его жизнь удалась. Рождённый при отцовской кузне, прошедший армию, вышколенный в канцелярии Иностранных дел, служивший своему государю и явно, и тайно, он, пройдя почти все ступени Табели о рангах, занимал сейчас вторую строчку. Карьер исправный, что тут скажешь. Если бы ещё государь волей своей не женил его на княжне Варваре Черкасской[1], о лучшей судьбе и мечтать нельзя было бы. А так приходится терпеть подле себя знатную дурочку, через которую получил изрядное состояние. Родовитые пошумели, пошумели, да скоро успокоились, ибо новоявленный граф оказался отменно зубастым. Теперь Кузнецов ходил в шёлковых одеждах и пышных париках, носил перстень с бриллиантом дивного голубого оттенка и разъезжал в карете. Вице-канцлер, второе лицо в Верховном тайном совете, сенатор, заместитель президента коллегии Иностранных дел… и глава тайной службы государевой.
А с Шетарди не дело, а смех один. Господин вице-канцлер хоть и был нынче богат, но брал, как все. Хотя будь его воля, не брал бы, даже если бы жил на скромное чиновничье жалованье. Во-первых, нельзя было вызывать подозрений, а во-вторых, беря деньги, он получал доступ к уху иностранных дипломатов. Лучшего способа продвинуть в нужное время нужную фальшивку не придумать. Так вот, в последние полгода он исправно брал пенсион от Шетарди. Француз наивно полагал, что таким образом держит русского вице-канцлера на крючке обязательств, но на деле впустил лису в курятник. Кузнецов некоторое время изучал господина посла и его связи, поднял своих конфидентов в Версале и Лондоне, и в результате получил сведения, за которые Пётр Алексеевич теперь крепко держит самого Шетарди. Что самое смешное — маркиз и по сей час пребывает в заблуждении насчёт персоны вице-канцлера. Не исключено, что ему же и поручит изыскать, куда император с императрицей припрятали подписанную им бумагу.
А завтра… Никита Степанович догадывался, что будет завтра, когда в «Ведомостях» пропечатают манифест императора.
…Мы, Пётр Первый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Князь Эстляндский, Лифляндский. Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский. Рязанский. Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и всея Северныя страны повелитель и Государь Иверския земли, Карталинских и Грузинских Царей, и Кабардинския земли, Альвийских, Черкасских и Горских Князей и иных наследный Государь и Обладатель…
Манифест, опубликованный в начале дождливого и холодного ноября, аккурат перед днём рождения наследника престола, произвёл эффект разорвавшейся бомбы.
«Подлый люд» крестился и вздыхал, тая надежду, что это первый шаг к мечте — воле. Мастеровые, горожане и мелкие чиновники из разночинцев злорадствовали: мол, вот вам, благородные, прямо по гербам да наотмашь. Зато дворянство, имевшее хоть какие-то земли и хотя бы одного крепостного, возмутилось до глубины души. Как это так — взять и запретить торговлю рабами, прикрепив их к земельному владению? Как это так — взять и приравнять их, благородных, к нехристям, что христиан на базаре продают? Что этот царь себе позволяет! Не хотим такого царя, хотим иного, который дворянству полную волю даст!.. В любом случае манифест не оставил равнодушным никого. Но волнений не воспоследовало. Пётр Алексеевич предусмотрительно приказал перед оглашением манифеста в столице и прочих городах привести в боевую готовность расквартированные там полки. Кое-где дворяне попробовали, было, всерьёз побузить, но блеск солдатских штыков остудил горячие головы. На том, собственно, всё буйство и закончилось.
Но главный бой был дан, как и предвидел император, в Сенате, где заседали самые владетельные крепостники империи.
Несмотря на болезненно-простуженный вид, Пётр Алексеевич явился в Сенат, собравшийся в расширенном составе, под ручку с женой. Сенаторы и их заместители по коллегиям тоже были донельзя возбуждены. Дебаты вышли жаркие: против Рюриковичей с Гедиминовичами и потомками ордынских князей единым фронтом выступили те самые «петровы выкормыши» — Меншиков, Кузнецов, Ягужинский, Остерман и прочие. Либо мужики, либо немцы, либо настолько мелкие дворянчики, что их ранее и не разглядеть было. Родовитые пеняли «выскочкам» отсутствием длинного ряда благородных предков, от века владычествовавших над жизнями холопов, а «выскочки» тоже не молчали.
— Да, я не с титлом уродился! — возвысил голос светлейший князь Меншиков, которого Пётр Алексеевич для того сюда и призвал, чтобы он первым принял на себя удар родовитых. — Я денщиком был, от чего не отрекаюсь! Но государь меня за заслуги перед отечеством выделил и возвысил, отсюда и титулы мои. А ты чем возвысился, Голицын? Предками своими? Сам-то едино навоз производить способен!
Ответ князя Голицына сделал бы честь пехотному унтер-офицеру. Мог бы и с кулаками накинуться, но государь здесь, и при нём его любимая палка. Большая и тяжёлая. Потому-то и молчали Апраксин с Юсуповым и Черкасским — родовитые. Не дураки, понимали, чью партию поддержит государев голос. Не для того Пётр Алексеевич затеял свой манифест, чтобы, услышав грозный окрик, устроить бесславную ретираду. Он ломал тот самый «дух старины», при котором каждый барин на своём дворе царь и бог, а воля государева остаётся по ту сторону забора. Ломал грубо, через колено, как привык, и отступать не намеревался.
Конечно же, силой закона продажу холопов отдельно от имения не искоренить. Станут торговать тайно, всячески изощряясь в подделке бумаг. Но зато это даст императору повод в удобный момент прижать любого и каждого дворянина, обвинив его в подпольной работорговле. Многие сенаторы это поняли сразу, до некоторых дойдёт чуть позже. К примеру, когда государю надоест слушать, как родовитые ругаются с «выскочками», и он сам возьмёт слово.
Вот тогда-то и воздвигся над сенаторами седой гигант в мундире полковника лейб-гвардии Преображенского полка.
— Господа Сенат, — сказал он, и все разом затихли. — Я повелел вам собраться здесь не для того, чтобы выяснять, у кого родословная длиннее, а для того, чтобы обсудить порядок должного исполнения опубликованного ныне манифеста. Покуда я не услышу дельных предложений, по домам никто не разойдётся. Гвардии отдан соответствующий приказ. Мы с ея величеством с удовольствием составим вам компанию. Итак, господа Сенат, я вас слушаю.
И — без прежней лёгкости, с некоторой натугой — сел на свой любимый простецкий стул.
В зале воцарилась гробовая тишина. Родовитые были подавлены, безродные молча торжествовали. Но почему-то никто не рискнул в ближайшие пару минут произнести хоть слово.
Сенатское решение было вынесено. К вечеру, правда, но смогли же. Тем не менее, с сего дня всем стало ясно, что отныне хозяин в стране один.
Пётр Алексеевич добился цели, к которой шёл всю сознательную жизнь.
'…Они усвоили урок, полученный десять лет назад, сынок.
Тогда многие, видя состояние батюшки, загодя готовились делить власть после его смерти. Даже не особенно скрывали свои намерения. Твой батюшка обманул смерть, и те, кто хоронил его заживо, горько поплатились за свою поспешность. Оттого они на сей раз осторожничали. Но когда точно уверились, что ему не дожить до утра, принялись действовать.
Боже, как они спешили!..'
Закон на Руси всегда был вещью престранной. Вроде бы грамотных людей хватает, чтобы и самим понять написанное, и неграмотным объяснить. Но, пока не дать живительный пинок по известному месту, всё так и будет делаться по старинке, «как от века заведено». Пётр Алексеевич за то и получил ещё при жизни прозвание Великого, что не только понимал эту странность, но и умел вовремя дать тот самый живительный пинок. Иногда и в буквальном смысле.
Переломить сопротивление родовитых в Сенате оказалось самой простой задачей. Далее началась упорная борьба с сопротивлением системы в губерниях, а Россия большая страна. Где-то ограничивалось письмом, куда-то отправили верных людей, а в Москве даже пришлось прибегнуть к арестам: столбовые дворяне яростнее всех противились государеву манифесту. Только к Рождеству 1734 года[2] волнения среди дворян начали сходить на нет, и то после показательных судов над ослушниками и секвестра их имущества в казну. Тогда-то ситуация и начала входить в те самые рамки, какие задумывал император. То бишь, кто очень хотел приторговывать крепостными, начал разрабатывать схемы.
Пока этому никто не препятствовал. Пресекались только явные нарушения нового закона.
Тем временем дела шли своим чередом и с переменным успехом.
Миних, оставленный в Тавриде на хозяйстве, развёл бурную деятельность. Инженер он был хороший, фортификационные сооружения — в преддверии военной кампании будущего года — выстраивал едва ли не заново. Вот людей, рабочих рук, ему не хватало. Новообретённых подданных — греков, болгар, армян и прочих, а также русских и поляков, пожелавших остаться в Тавриде — хватило бы для мирной неспешной жизни. Но все понимали, что османы не угомонятся и быть войне. Потому-то Перекоп в этом году пропускал в обе стороны невиданное количество обозов. На юг везли корабельный лес, ткани, металлы и изделия из оных, ехали люди, спешно переселяемые по указу государеву, шли солдаты. А навстречу им везли рыбу и соль, изделия караимов-ювелиров, красивый отделочный камень, зерно… В иные времена на такое богатство непременно нашлись бы охотнички, но ногаи, не ушедшие с татарами через Кавказ в Анатолию, внезапно обнаружили, что больше не могут хозяйничать в степи, как раньше. Их стали нещадно притеснять и казаки обоих войск, и калмыки. Притом последние требовали покорности хану Дондук-Омбо. Как в таких условиях можно грабить обозы? Просто никакого сочувствия к нуждам бедных кочевников.
К слову, о хлебе насущном.
Стамбул был из тех городов, что кормился исключительно с импорта. Что привезут на базары, то и будет сегодня съедено столичными жителями. Ранее крымские ханы исправно поставляли султану зерно, выращенное в степной части полуострова. Но этот год выдался особенным. Мало того, что во время посева шли боевые действия, так ещё и Кырым больше не Кырым, а российская губерния Таврида. Все излишки собранного зерна ушли на рынки Слобожанщины и Киева, где в тот год как раз плохо уродила пшеница. Но главное — крымское зерно, сколько бы его ни было, не попало в Стамбул. Остались османы и без азовской кефали, с блюд пашей и мурз пропала белорыбица, а их жёны плакали, лишившись сладостей на крымском меду. Всё это, на фоне общего неурожая во всей Европе и части Малой Азии, заметно сказалось на рационе стамбульской черни — райя. Всё было бы ничего, но в том же году турки потерпели сокрушительное поражение от армии Надира. Вздорожание хлеба на фоне его нехватки стало последней каплей. Народ немедленно решил, что султан более не в милости у небес, и началось веселье… Махмуд Первый оказался решительнее своего дяди Ахмеда: бунт подавил, в буквальном смысле утопив его в крови. Но возроптали янычары, и пришлось пообещать им победоносный поход по весне. На австрийцев или на русских — определится несколько позднее, в зависимости от щедрости французского короля и его же любезных советов.
Европа зимой становилась скучным местом. Войска отдыхали на зимних квартирах, обыватели со вздохами подсчитывали стоимость дров, монархи и их министры анализировали результаты летней кампании и строили далеко идущие планы на следующий год. Вовне это не выплёскивалось, и оттого создавалось ощущение мира и покоя. Весьма обманчивое ощущение, потому что мысленно короли, герцоги, принцы и их генералы уже знали, с чего начнут боевые действия, едва просохнут дороги… Зато в России скучно не бывало никогда. В России и зимой всегда что-нибудь случается.
Из Крымского похода Пётр Алексеевич вернулся не просто победителем, но победителем при деньгах. Ханскую казну, захваченную с лёту в Бахчисарае, оставили Миниху «на обзаведение», пускай строится и жалованье выплачивает. Торговля в таврийских портах в этом сезоне была понятно какая, а трофейной казны ему до будущего лета должно хватить. Зато турецкие, татарские и прочие купцы, застигнутые русской армией в городах побережья, были ограблены до нитки. Пограбили и уходивших татар, оставив им некоторое количество скота на дорожку, чтобы с голоду не померли. Зато с этой добычи государь единым махом выкупил все частные доли в концессии, долженствующей построить в Петербурге долгожданные мосты. Промеры глубин в намеченных местах делали ещё весной, а летом начали ставить прочные каменные опоры первого столичного моста — между Адмиралтейским и Васильевским островами. Строительство не прекращалось до холодов, и по мосту уже даже можно было перейти с берега на берег: арки и постоянный настил возведут в будущем году, а пока положили временные деревянные мостки. Одновременно с этим князь Маэдлин, уже получивший титул светлейшего за заслуги в постройке каналов и дамб, завершил проект, позволявший заметно уменьшить опасность затопления Петербурга. Совершенно уничтожить эту опасность не представлялось возможным: князь авторитетно заявлял, что место для города выбрано не совсем удачно. Но при помощи далеко выдающихся в море насыпей и дамб можно было хотя бы избегать полномасштабной катастрофы. Проект находился в разработке второй год и подошёл к стадии реализации, но только сейчас на него нашлись деньги — всё из той же крымской добычи.
По весне закипит работа. Но закупки необходимого начались уже сейчас.
На Крещение, вопреки обыкновенному петербургскому климату, ударили самые настоящие морозы. Нева быстро взялась коркой льда, настолько толстой и прочной, что горожане устраивали праздничные гуляния прямо на реке. По вечерам на перекрёстках полиция зажигала костры — и самим погреться, и прохожим. Но обыватели предпочитали в такие холода отсиживаться по домам, возле печек. Исключение составляли те, кого гнали на улицу неотложные дела. Наплевав на европейские моды, не рассчитанные на русские морозы, люди укутывались в тулупы и шубы, меняли треуголки на меховые шапки, надевали толстые рукавицы и сапоги на меху. Не стали исключением и иноземные послы, коим по случаю холодов от казённых щедрот подарили по шубе.
Не стал исключением и Пётр Алексеевич. Хоть и досаждали ему ставшие обычными зимние простуды, но делами он занимался, как и прежде, многие вопросы решая самолично. Может, он, по старой привычке, и наплевал бы на холода и тёплую одежду, но на семью он наплевать не мог, а семья в один голос твердила, что батюшка им нужен живым и здоровым. Носил шубу, как все, и не жаловался, хотя за версту было видать, как ему это не нравится. Едва мороз «лопнул», засыпав Петербург на прощанье снегом по колено, он с огромным удовольствием скинул тяжёлые меховые одеяния, вернувшись к удобному и лёгкому в носке сукну. И, разумеется, немедленно подхватил очередную простуду.
Раннэиль никогда не упрекала супруга. Просто доставала из заветной корзинки свёрточки с нужными травами, делала отвары и подавала их с такой милой улыбкой, что у Петра Алексеевича язык не поворачивался отказаться.
— Не надоело тебе болеть, родной мой? — альвийка подсела поближе к мужу, кутаясь в тёплый платок. — Прости, но рано или поздно наступит момент, когда ты уже не сможешь уделять столько внимания мелочам.
Суровую отповедь, готовую сорваться с языка, в самом начале оборвал надсадный кашель.
— Ничего, — сдавленно сказал Пётр Алексеевич, как следует прокашлявшись. — Вон, помощнички у нас растут. Даст бог, успею им команду сдать… Сколько там твоя матушка мне отмерила? Лет десять-пятнадцать?
— Ты бы, всё-таки, поберёг себя, Петруша, — Раннэиль с нежной полуулыбкой погладила его по руке. — Чтобы у нас с тобой были ещё эти лишние пять лет… и больше, если получится.
Он посмотрел на жену со смешанным чувством — усталости и…вины.
— Не тот у меня чин, чтобы беречься, Аннушка, — произнёс он. — Ты уж прости.
С невесть откуда взявшимся ощущением грусти Раннэиль перебралась к нему на колени.
— Давай посидим так, любимый, — сказала она, положив ему голову на плечо. — Там, за окном, снова ветер, метель… А здесь тепло и тихо. И только мы с тобою.
Они сами не помнили, когда научились понимать друг друга без слов. И сейчас тоже говорили, не нарушая тишины их уютной комнаты. В какой-то момент он положил руку на её живот, и дитя, словно почувствовав это прикосновение, шевельнулось во чреве.
Как же им было хорошо сейчас… Не в первый раз они так остро чувствовали это единение — полное и безоговорочное, настоящее. И сегодня всё было, как раньше, в прежние, редкие зимние вечера, что они посвящали друг другу, и более никому. Это порождало надежду, что впереди ещё будет много таких вечеров, но в том-то и печаль, что в мире людей бессмертие не предусмотрено. Возможно, только для того, чтобы научились ценить каждый миг жизни, уподобленной песочным часам. Ведь никому не ведомо, когда упадёт его последняя песчинка.
Последняя песчинка Петра Алексеевича сорвалась вниз той же ночью. Когда этого никто не ждал.
'…Я смотрела ему в глаза, и не умом — нутром понимала: это всё. Он уходит.
Не дай бог тебе, сынок, когда-нибудь испытать такую боль. Только тогда я поняла, почему у нас, альвов, айаниэ считается проклятием…
Да ты ведь тоже всё понял с первого взгляда, мой мальчик. Я видела. Я помню'.
[1] В нашей истории — была выдана за Петра Борисовича Шереметева, принеся ему богатое приданое. Единственная дочь князя Алексея Черкасского.
[2] 4 января 1735 по новому стилю.