30

И был путь в Москву — то гладкий да ровный, то такой, что даже у Петра Алексеевича заканчивался запас матерных слов, и он надолго умолкал, бессильный что-либо изменить. Оттепель их всё-таки настигла, но, слава богу, в одном дневном переходе от старой столицы, когда с обширной и высокой горки, возвышавшейся над излучиной реки, уже был виден Кремль.

И было венчание, тотчас же после Пасхи, и Москва, хоть без особой приязни, гуляла сразу два праздника. Не любила старая Русь слишком уж своевольного царя. Но красивая, приветливая царица-альвийка почему-то пришлась Москве по душе. Отозвались, видать, слухи о добрых делах её матушки, что в прошлом году стольких болящих на ноги поставила.

И было тягостное ожидание обратного пути, когда стало ясно, что весна пришла поздняя и не дружная. Дороги развезло в болотину, какой там Петербург… Зато и приятное из сего обстоятельства проистекло — когда в Измайлово, где поселилась императорская чета, явился из Казани господин Кузнецов. Да не один, а в сопровождении двух драгун — Илвара и Данилы Зуева — и с уловом в лице доктора Лестока. Допросных подвалов в родовом имении Романовых не водилось, но пакостный доктор, спасая свою шкуру, распелся так, что едва хватило бумаги записать его песни. Притом, помимо показаний против Долгоруких, он выдал немало нового и интересного, такого, что Петру Алексеевичу захотелось навестить и Казань, и Астрахань. Дело отчётливо пахло масштабным предательством, явной и грубой попыткой рассорить Россию с калмыками. В свете предстоящих конфликтов с Османской империей терять такого союзника было бы огромной глупостью. А кое-кто преднамеренно вбивал клин, поддерживая, вопреки воле государя, не наследного калмыцкого царевича Цэрэна, а Дорже, сына прежнего хана Аюки от наложницы. Ханша-вдова тоже мутила воду, интригуя против родного сына в пользу царевича Дондук-Омбо, внука Аюки… Дело было деликатное, рубить топором там, где нужен скальпель хирурга — последнее, что требовалось. По здравому размышлению Пётр Алексеевич отказался от поездки в Астрахань. Зато послал туда Кузнецова, снабжённого особыми полномочиями. «Ты дипломат, вот и дипломатничай там, в степи». На всякий случай подчинил ему всё тех же Илвара и Зуева: двое драгун, альв и человек, неплохо себя показали при выполнении особого поручения.

Был и звенящий весёлой капелью, мокрый апрель, когда державных дел из-за распутицы было немного, любая прогулка по Москве становилась приключением, и вечера государя превращались в политический лекторий: третья жена, в отличие от двух предыдущих, желала вникнуть во все, даже самые тонкие нотки европейского концерта. Подробности раскладов в шведском риксдаге, сообщённые в промежутке между поцелуями — это отдавало безумием. Впрочем, где-то в дали времён и миров такие вещи уже поименовали «профессиональной деформацией», и были правы.

Затем пришёл нежданно тёплый и благостный май, когда дороги подсохли, и стало возможным вернуться в новую столицу ещё до Троицы. Перед самым отъездом государь дозволил лейб-медику официально объявить, что царица в тягости, и приказал доставить её в Петербург «с бережением». И буквально на выезде из города императора догнал смертельно уставший, насквозь пропылённый и пропахший конским потом курьер — из Астрахани…

* * *

— Добрая весть, что и говорить. Для нас добрая. Как для турок — то ещё неведомо.

— Выдержит ли тот Ашраф-хан[1] взятую на себя роль?

— Бог весть. Но что турок на себя отвлечёт, хотя бы в этом и будущем году — ведомо совершенно достоверно. Ему с султаном есть что делить, вот пускай и делит. А нам с того прямая выгода: турки, битые на востоке, обязательно начнут искать, кого бы уязвить на западе, чтобы в афронте не быть. Тут-то наши…венские друзья и зачешутся.

— А ежели Ашраф не справится, что тогда?

— Коли не справится, ему всегда замена найдётся. Мне Беневини[2] из Бухары ранее отписывал — есть там разбойник один, Кулиханом[3] кличут…

Майская теплынь, нежаркое солнышко, зелень кругом дороги — одно удовольствие ехать. Хорошо бы верхом, но, если «с бережением», так уж с бережением, то есть в карете с мягкими сидениями и не слишком быстро. Есть и возможность, и масса времени, чтобы обсудить новость, которая достигнет европейских столиц в лучшем случае недели через две.

Для Раннэиль с переменой статуса добавилось головной боли. Мало того, что участие в официальных церемониях сделалось почти обязательным, так ещё навязали целый штат знатного бабья… прошу прощения, статс-дам и фрейлин, жён и дочерей сановников и заслуженных воинов. Альвийские княжны, как правило, тоже были снабжены подобным окружением из младших родственниц и подруг, но не Раннэиль, полжизни отдавшая войне, а вторую половину — интригам и подковёрной борьбе Домов за господство. Дамы трещали без умолку, полезных сведений в их болтовне было крайне мало, так что новоявленная императрица уже через час испытывала желание сбежать. А через два — убить. Она не выдержала и недели, запросила пощады. Реакция Петра Алексеевича наводила на подозрения, что именно этого он и ждал. С того же дня он ограничил общение супруги со свитой парой утренних часов и официальными выходами. Остальное время она тенью следовала за ним. Знакомилась с городом, с людьми, с их родственными и служебными связями, с раскладами сил, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что смотрит на всё это глазами своего супруга. А каково оно там на самом деле, предстоит ещё выяснять тайной службе государевой. То есть ей же самой, но чуточку позже. Пока на этой тайной службе состоят всего трое, если не считать парочки драгун, понятия не имевших, кому на самом деле служат. Никита Кузнецов, сама Раннэиль и её младший брат. Сильно не разгуляешься, тем более, что Кузнецову ещё нужно справлять службу по своей коллегии, императрица у всех на виду, а князю Таннарилу предстоит принять губернаторскую должность в бывших персидских провинциях. Впрочем, в том были и плюсы. Губернатор имел почти неограниченные возможности для сбора информации в своей губернии, и в сопредельной стране. Если не вовсе дурак, тоже найдёт способ разузнать интересное. Императрица — лицо, приближённое к императору, ближе просто некуда. А дипломат, изыскивающий сведения о связях своих зарубежных коллег, вообще никого по нынешним временам не удивляет. Так что будет императрице-альвийке работёнка. Дайте только освоиться.

Вот уж где ей не нужно было приноравливаться к местным особенностям, так это в политике. Разве что с подробностями ознакомиться, а так, в общем, здесь действуют те же законы межгосударственных отношений, что и в её родном мире. Вот, скажем, та же Персия. Вроде не бедная страна, и народ работящий, и армия не самая слабая, а её сейчас рвут на куски все кому не лень. Всё оттого, что шахиншахи династии Сефевидов оказались слишком слабы, не смогли удержать власть. Последний Сефевид, Тахмасп[4], был ещё жив только потому, что афганские авантюристы во главе с Мир-Махмудом Хотаки не сумели с наскока захватить всю Персию. А теперь выясняется, что и среди афганцев не всё ладно. Мир-Махмуда сверг двоюродный брат, гражданская война вспыхнула с новой силой, а тут ещё Османская империя решила округлить владения за счёт погрязшего в усобицах соседа. Россия тихо переваривала доставшееся ей по прошлогоднему мирному договору, и в ту свару пока не лезла. Во всяком случае, открыто. Именно так Раннэиль поняла словесную ремарку Петра Алексеевича насчёт некоего влиятельного разбойника Кулихана, который, того гляди, целую армию соберёт.

— Слышала я, Петруша, — сказала она, выслушав рассказ о персидских раскладах до конца, — будто в тех краях считается чуть ли не доблестью нарушить слово, данное иноверцу. Так ли это?

— Ежели иноверец силён, не нарушат, — без тени иронии ответил государь. — А ежели брат слаб, так и брата сожрут, не подавятся. Пакостный народец. Однако же только через их земли мы сможем с Индией торговать.

— Туда сейчас англичане рвутся, — напомнила Раннэиль. — То-то им так хотелось торговые пути по Волге проложить.

— Попомни мои слова, Аннушка: вслед за английскими товарами всегда идут английские солдаты. А уж после того — снова товары, но втридорога. И платить за оные приходится собственной кровью, — сейчас Пётр Алексеевич был серьёзен, как никогда. — Поздновато я это понял, но уж когда дошло… Покуда я жив, не ходить их купцам через нас в Персию.

— Покуда в Персии драка, нам там тоже не торговать.

Москва была окружена кольцом лесов. Леса тянулись всюду, куда ни посмотри. Только деревеньки с полями вдоль дорог протянулись. Город быстро скрылся за этой зелёной стеной, разве что громадная Сухарева башня торчала над верхушками[5], видимая едва ли не отовсюду. Но вскоре пропала из виду и она.

Царский «поезд», не особенно торопясь, ехал… Нет, не в Петербург. Некие соображения заставили императора буквально на ходу изменить маршрут и проложить его через Ревель. Нет чтобы проездом через столицу, и, оставив там девять десятых попутчиков, поехать к месту назначения налегке. Пётр Алексеевич лёгких путей не искал. Сказал ехать всем в Ревель — все потянутся за ним в Ревель. А что они там забыли, то никого не волновало. И что весь этот табор будет обузой и тормозом, тоже никому не было интересно. Ничего. Раннэиль, скрывая улыбку, уже примерно представляла, что скажет мужу, когда они доберутся до Новгорода. А пока можно наслаждаться неспешной ездой, тихой тёплой погодой за окошком и обществом любимого. Идиллию несколько нарушали неизменные телохранители, скакавшие по обе стороны кареты. Не то чтобы в императора кто-то в окрестностях Москвы действительно мог потыкать ножиком, но предупредить возможных желающих не помешает.

В Новгороде, как и предвидела Раннэиль, Пётр Алексеевич уже кипел от бешенства. В самом деле, где это видано — неделю сюда от Москвы добираться. А до Ревеля путь неблизкий. Тут-то она к нему и подступила, с тихой печалью в глазах и голосе.

— Они нас задерживают, — альвийка кивнула в сторону растянувшегося едва ли не на версту «хвоста» из карет и телег, нагруженных избыточным багажом. — Лучше бы им ехать отсюда прямо в Петербург, а мы с тобой…

— Пускай едут, — зло процедил государь. — И чёрт с ними со всеми.

Но с собой он всё-таки прихватил попутчиков — двух князей, Меншикова и Энвенара. Альву так и так надо было ехать в ту сторону, а Алексашка самым наглым образом навязался. Раннэиль в который раз задалась вопросом, отчего светлейшему прощается такое, за что любого иного давно бы в порошок стёрли. Одной старой дружбой это не объяснишь. Главным «пунктиком» Петра Алексеевича была полезность. Своеобразно понимаемая, иногда довольно странная и не всегда очевидная, но всё же имеющая место. Значит, этот персонаж был ему полезен. Правда, пока не удавалось разузнать, как именно. Но догадки были. К примеру, если царскую свадьбу справляли за счёт казны, то всевозможные приёмы и ассамблеи оплачивал светлейший. Логика в этом была железная: мол, всё едино ворует, пусть хоть так отдаст. Ещё один немаловажный момент — Меншиков был верен воистину как пёс. На понимании, что без Петра его в один момент сожрут родовитые, он сделался одним из столпов этого царствования, и так будет до самого конца. А уж после — возможны варианты. Петру же Алексеевичу нужен был абсолютно преданный человек, пусть вор и негодяй, но тот, кто однозначно не побежит под крылышко его противников. Оттого и терпел его выходки, переходя к крайним мерам лишь тогда, когда Алексашка зарывался.

* * *

— Может, я запамятовала, родной мой, но ты, кажется, так и не сказал, зачем мы едем в Ревель.

Выехали они на рассвете, и Раннэиль, откровенно не выспавшись, с большим трудом удерживала нить разговора. Хорошо, что вообще не засыпала на ходу, под мерный глухой перестук лошадиных копыт и поскрипывание колёсных осей. Она заметила, что стала быстрее утомляться; видимо, сказывалась беременность.

— Приедем — увидишь.

Ирония пополам с лукавством. Не хочет говорить. Начнёшь расспрашивать дальше — окончательно настроится на несерьёзный лад, и тогда уже точно из него ничего не вытянешь. Раннэиль, тонко улыбнувшись, пристроилась поудобнее у него под боком, положила голову на плечо, и… сама не заметила, как уснула.

Вот так по большей части и прошли эти четыре дня пути. То в разговорах, то в полудрёме, то они, онемевшие от внезапно нахлынувшей нежности, не могли разнять руки. По вечерам, когда останавливались — если честно, где попало — приходило лёгкое раздражение из-за необходимости общения с кем-то ещё.

Сейчас им обоим никто не был нужен.

В Ревель они явились почти в полночь. Посланный вперёд верховой предупредил городское начальство, переполох поднялся знатный. К приезду государя ворота были открыты, почётный караул у дома губернатора выстроен, а гостевые комнаты готовы. Граф Апраксин не усердствовал в низкопоклонстве, бывало, и ассамблеи пропускал, за что оштрафован был. Но, чтобы принять высокого гостя, расстарался, как мог. Вернее, насколько успел. Впрочем, мог бы и не особенно стараться: И Пётр Алексеевич, и его спутники устали так, что едва нашли в себе силы скупо поприветствовать встречающих и разойтись по предоставленным комнатам.

Наутро Раннэиль едва сумела разлепить веки. Это она-то, имевшая огромный опыт военных походов и партизанщины, способная за считанные часы выспаться на холодной каменистой земле, завернувшись в плащ и подложив вещмешок под голову! То ли разбаловали её мягкие перины и любовь мужа, то ли, опять-таки, сказывалось будущее материнство. За окном тихо-тихо, на грани даже её тонкого слуха, шелестела молодая листва садика. Юное солнце золотило верхушки деревьев, а воздух казался хрустальным. Раннее утречко на дворе, пора вставать… Подумав о ребёнке, альвийка улыбнулась и проснулась окончательно.

Неведомо, как, но Пётр Алексеевич, если не хотел будить её, ухитрялся вставать совершенно неслышно. Сейчас его тоже рядом не было, а из смежной комнаты доносились приглушённые голоса. Раннэиль, всё никак не привыкшая к титулованию императрицы, не стала звать прислугу. Чтобы надеть халатик, камеристка не нужна. Зато можно навострить ушки и подслушать парочку государственных тайн.

— … место, почитай, упалое, — услышала она конец фразы. Голос принадлежал, конечно же, Данилычу: кто ещё, кроме неё самой, мог при надобности явиться к государю в такую рань. — Тамошнее рыцарство её шпыняет, дескать, дура-баба. Содержание, что ты от щедрот российских в Митаву отсылаешь, едва ли не на две трети им уходит, чтоб не роптали, живёт твоя племянница, словно таракан за печкой… Петра Бестужева она по воле твоей от себя отлучила, и тут же нового галанта приискала. Какой-то Бирон, из немцев тамошних. Сказывают, пригож да злокознен. Бестужев-то хоть совесть имел, на денежки твои не особо зарился. А сей красавец, боюсь, по миру её пустит. Ох, быть беде, мин херц.

— Что Курляндия нам щит противу пруссаков, не тебе мне рассказывать, — до Раннэиль донёсся голос супруга. — Щит, прямо скажу, худой, и держит его рука слабая, тут твоя правда. Для того и велел этой дуре Бестужева гнать, чтоб замуж её выдать… Говоришь, красавца приискала?

— Рыцарство курляндское и без неё герцога избрать может, — возразил светлейший. — Кого скажешь, того и изберут. Тебе только имя назвать осталось, а я уж расстараюсь, нашепчу его в нужные уши. И чтоб человек был тебе предан, и чтоб обычаев местных не нарушал. Тогда за западную границу спокоен будешь.

— Я подумаю. Ступай, Алексашка, скажи, чтобы стол накрывали. Нас ещё в порту дело ждёт.

Раннэиль тенью выскользнула из спальни, едва за Меншиковым закрылась дверь. Пожелать доброго утра, как обычно, она не успела: супруг словно ждал её появления. Тут же сгрёб в охапку и целовал так, что она забыла обо всём на свете.

— Лапушка моя, — проговорил он, нацеловавшись. — Всё ли слышала?

— Достаточно, чтобы сделать выводы, любимый, — его слова вернули Раннэиль на грешную землю. Чувства чувствами, а нельзя забывать, кто они такие, и сколько судеб от них зависит. — Честолюбие — не самая плохая черта у князя, но в разумных пределах. А он те пределы, случается, преступает.

— Алексашка на Митаве — бедствие похлеще казней египетских, — хмыкнул Пётр Алексеевич, никак не желавший отпускать жену из объятий. — Вот уж кого я туда последнего отправлю, и то по великой беде. Ты мне лучше скажи, лапушка, верно ли говорят, будто князь этот, Энвенар, что едет с нами — вдовец?

Раннэиль взлохнула. Она в который раз убедилась, что её муж — бессердечный манипулятор…

…Три корабля на рейде. Немного, но, как заявил Пётр Алексеевич, они предназначены для большого дела.

— В Кадис пойдут, — сказал он, пока матросы привычно гребли вёслами — неугомонный государь потащил свою свиту в шлюпке на борт «Девоншира»[6]. — Пути торговые для наших кораблей прокладывать. А то на одних голландцев надеемся, а у тех свои выгоды.

Моряки не зря ругали балтийскую волну. Даже сейчас, в хорошую тихую погоду, шлюпку «валяло». Петру Алексеевичу ничего, он привычный. Как при виде пушек он сразу вспоминал свой чин бомбардира, так и в море в нём просыпался лихой шаутбенахт[7] Михайлов. Светлейший, хоть и «сухопутная крыса», но качающейся лодкой такого не проймёшь. Зато альвы — и молодая императрица, и стареющий воин Энвенар — ещё не подозревающий о своей роли в планах государевых, то и дело закрывали глаза и сидели так подолгу, стараясь не шевелиться. Что поделаешь, в родном мире из-за гигантских хищных тварей, живущих на мало-мальской глубине, мореходство было развито крайне слабо. А на реках и лесных озёрах лодки так не «валяет», как в море Балтийском. Словом, кое-кто вздохнул с облегчением, когда им, наконец, сбросили трап.

Корабль осматривали с интересом. Но только у императора интерес был профессиональным. Он с хорошим знанием дела давал оценку качеству такелажа и палубного настила, лично спустился в трюм и проверил крепление груза, съел ржаной сухарик, наугад вынутый из мешка. Пока его спутники любовались морскими видами, зашёл в каюту капитана, ознакомился с проложенным маршрутом.

— Эдакий крюк пришлось накинуть, — сказал он, сверяя маршрут с известными лоциями.

— Ты, Пётр Алексеич, с англичанами ныне в ссоре, а мне из-за того через Ла-Манш теперь не ходить, — ворчал капитан, встретивший своего императора как моряк моряка. То бишь, с почётом, но без лизоблюдства. — Северное море капризное, говорят, и волна там не чета нашей.

— Политика — штука переменчивая, Иван Родионыч[8]: сегодня англичане на нас злобятся, а завтра, глядишь, дружбы искать станут, — ответил ему государь. — Готов ли?

— Давно уж готов. Благослови, что ли, путь неблизкий…

…Капитан Кошелев ещё не знал, что три месяца и два дня спустя, шестнадцатого августа[9], бросит якорь в гавани Кадиса, а год спустя его станут торжественно встречать в Кронштадте — как первого русского капитана, совершившего дальний переход в океанских водах. Не знал он и того, что его удачное плавание позволит политикам добавить ещё один пункт к договору России с австрийско-испанским союзом — статью о размещении российского флота во всех портах и гаванях Австрии и Испании. Не знали того и прочие, отплывшие в шлюпке на берег… хотя кое-кто именно на такой исход и надеялся. Но, благословляя капитана в дальнюю дорогу, Пётр Алексеевич уже мысленно был на берегу, и решал новую задачу. Пока это было, как говорила Раннэиль, «не очевидно». Но, когда императрица отвлекала внимание на себя, устроив приём для местной знати, канцелярия губернатора Апраксина полдня работала не покладая перьев. Очевидным для тех, кого это касалось, решение государя сделалось только вечером…

— … В Ригу, значит, отсюда поедешь, князь?

— Встретить наших благородных воинов — мой прямой долг, ваше императорское величество, — Энвенар был, как всё его племя, донельзя вежлив и церемонен.

— Как встретишь своих и скажешь им напутственное слово, не торопись в Петербург возвращаться. Далее поедешь, в Митаву, как мой представитель… Поручение моё будет особого рода. Даю тебе год. Но чтобы через год курляндское рыцарство более всего на свете желало видеть тебя своим герцогом… Понял ли, чего я хочу?

— Один вопрос, мой государь, — тонко и немного грустно улыбнулся альв — седеющий красавец, выглядевший на возраст около пятидесяти.

— Спрашивай.

— Насколько важно для вас контролировать Курляндию?

— Сие есть первоочередная задача на ближайшие лет десять. И далее, сколь понадобится. С того направления нам никто угрожать не должен.

— В таком случае я выезжаю сейчас же.

— Не спеши, князь, утро вечера мудренее. Повезёшь в Митаву кое-какие бумаги и субсидию, что я ежегодно племяннице своей отсылаю. Сверх того, получишь ещё двадцать тысяч на расходы. Трать с умом. Но чтоб через год и дворянство, и Анна без тебя шагу ступить не могли… Справишься?

— Обязан, государь.

— Без приязни-то не в радость будет, — жёстко усмехнулся в ответ государь. — Племянница моя ни умом, ни красотой не блещет.

— Знаю, — спокойно ответил альв. — Я бесконечно рад за вас и императрицу: вас так или иначе свело бы вместе чувство долга, но вам обоим повезло… Так везёт единицам, и я в это невеликое число не вхожу. Значит, мой выбор — долг…

…А наутро 15 мая невеликий кортеж императора выехал в сторону Петербурга. Меншикова, пребывавшего в счастливом неведении о провале своих надежд на курляндское герцогство, отправили вперёд, готовить торжественную встречу. Сам же Пётр Алексеевич имел вид человека, подведшего некий итог. На что супруга-альвийка тут же обратила внимание.

— Ты права, Аннушка, — сказал он, в который раз оценив проницательность жены. — Европа напоминает мне кухонную плиту, на которой разом кипит множество кастрюль, и бог знает, что в каждой варится. Но дверь на ту кухню мы ныне держим открытой. А сейчас, отдав должное западу, поглядим-ка на восток.

— Я думала о востоке, любимый, — ответила Раннэиль, поудобнее устраиваясь на подушках сидения. — Персия и османы сейчас начнут воевать с новой силой. Нам пока не стоило бы им в том мешать. Даже если шахом сделается тот разбойник, Кулихан, и побьёт османов, всё равно мы полноценно влиять на ситуацию не сможем.

— Почему?

— Потому что… Хива. Ну, и Бухара тоже, хотя с этими при желании можно договориться — с позиции сильного.

— Хива… — поморщился Пётр Алексеевич. — Выжечь бы это гнездо разбойничье, да руки у нас пока коротки, чтоб скорпионов сих из песков извлечь. Ну, даст бог, ещё наведаемся туда. Однако, сперва надо не туда сходить, а к морю Чёрному, что в старину Русским звалось.

— Гиреев бить будем? — улыбнулась альвийка. — Тогда нам нужен Азов.

— Азов…

Если при упоминании Хивы, где убили русского посланника, Пётр Алексеевич испытал всего лишь неприязнь, то сейчас любимая женщина попала в незаживающую рану. Азов, с таким трудом взятый, пришлось отдать из-за крайне неудачного Прутского похода. Чего в том походе было больше — глупости или предательства — не было ясно и по сей день. Но вину государь возложил на себя, и испытывал почти физическую боль при любом упоминании о том позоре.

— Азов, — повторил он, стукнув кулаком по сидению. — Азов будем брать. Но как и когда — от многого зависит.

Ещё многое не сделано. Не заключён договор с имперцами, не укреплены южные рубежи, не подготовлена для полномасштабной войны с турками армия, не готов план кампании, не скоплено достаточно денег в казне. Многое предстоит делать с оглядкой на противодействующих в собственном окружении. Но пока Пётр Алексеевич жив, что-то да будет двигаться в нужном направлении и с нужной скоростью. Ибо волшебный пинок иной раз остаётся единственным действенным аргументом, а «бомбардир Михайлов» был истинным мастером этого дела.

И — теперь он был не один.

[1] Мир-Ашраф-хан Хотаки — двоюродный брат одного из претендентов на шахский престол, Мир-Махмуд-шаха. В апреле 1725 года сверг и убил кузена, позже остановил продвижение турецких войск к Исфахану.

[2] Флорио Беневини — секретарь посольства Петра в Бухаре, с 1718 по 1725 годы.

[3] Кули-хан — будущий шах Надир. Прославился своими войнами и жестокостью, удивлявшей даже Восток. Карьеру начинал именно как предводитель разбойников.

[4] Тахмасп Второй — был последним Сефевидом на 1725 год. В 1732 году у него родился сын Аббас, которого Надир Кули-хан провозгласил шахиншахом. В 1740 году Надир, давно уже прибравший к рукам всю власть и державший Тахмаспа под арестом, приказал отправить Аббаса к отцу, после чего Риза-Кули-хан, сын Надира, умертвил обоих.

[5] Высота Сухаревой башни составляла 60 метров.

[6] Несмотря на название, корабль был построен в Голландии по заказу России, и был в составе русского флота с 1714 года. В своё время им командовал Сенявин.

[7] Морской чин, соответствовавший генерал-майорскому. Позже был заменен на контр-адмиральский. Во время Гангутского сражения в чине шаутбенахта Пётр лично участвовал в абордаже шведского корабля.

[8] Капитан третьего ранга Кошелев Иван Родионович — командовал «Испанской экспедицией», состоявшей из трёх кораблей: «Девоншир», «Кронделивде» и «Амстердам-Галлей». Фактически первая океанская экспедиция русского флота, завершившаяся успехом.

[9] 27 августа по григорианскому календарю.