Сморщенный и маленький, как печёное яблоко Кавамото Такаюки лежал в своей широкой постели, утопая в подушках в наволочках из тончайшего шёлка, и наслаждался звуками, лившимися из старинного проигрывателя. Эта песня прошла с ним через всю его долгую жизнь, сопровождала в минуты триумфа и поражений, была с ним, когда он женился, когда рождались его дети, когда уходили друзья. Сейчас он не мог подпевать пластинке, возраст и болезни сделали своё дело, голос уже не слушался, да и дышать становилось всё труднее, но он делал это в своих мыслях, снова и снова прокручивая знакомые до боли слова:

Вставай, народ Японии,защищай нашу землю.Мы сильны духом,и наша страна будет процветать.

Нехитрые слова, но какие благородные, думал он. В них была сила, была память, была та самая Япония, которую он знал с детства.

Его жена, женщина на тридцать лет моложе, с идеальной осанкой и безупречными манерами, покладисто вышивала новый узор на носовом платке, сидя в изножье постели. Она не поднимала глаз, но каждые несколько минут поглядывала на мужа, проверяя, всё ли с ним в порядке. День был солнечный, несмотря на мнимую зиму, редкое для Токио явление. Обычно серость и дождь застилали небо. Даже птицы пели за окном, радуясь неожиданному теплу. Тёплый и ласковый луч света упал на руки Такаюки, покрытые старческими пятнами и сетью морщин. Он едва поднял указательный палец, хотел им помахать в такт своему любимому Патриотическому маршу, но сил хватило только на лёгкое шевеление.

Такаюки родился в благородной семье Кавамото. Этот клан испокон веков был приближен к императорской династии Японии, служил верой и правдой, копил влияние и богатство. А после смены власти, когда страна встала на новый путь, Кавамото не упустили из своих цепких, сильных рук ни одного рычага влияния. Его семья была одной из тех, что помогала колонизировать Южную Корею в своё время и удерживать её в узде с 1910 по 1945 год, насаждая японскую культуру, язык и порядки. Такаюки с младенчества воспитывали важным господином, но не неженкой. Он был чёрствым бисквитом, который пропитали довольно терпким топпингом, с детства ему внушали, что мир принадлежит сильным, что слабость непростительна, что фамилия обязывает. С самого его рождения ему твердили лишь одно: ты - Кавамото, ты должен быть достоин этой фамилии. И по жизни ему бесчисленное множество раз приходилось доказывать, что он сын своего клана, что он имеет право носить его гордую фамилию, печать и герб.

Такаюки слушал Айкоку Косинкёку сутками напролёт. Это возвращало его в детство, самое благостное время, когда он был любимым наследником, когда отец пусть и изредка но всё же брал его на руки и кружил под эту музыку, когда мать улыбалась и хлопала в ладоши. Идиллию внезапно прервал тихий, почтительный, но настойчивый стук в дверь. Жена Такаюки отложила вышивание, поправила подол роскошного платья и ласково произнесла:

— Заходите, пожалуйста.

Мужчина лет сорока в строгом чёрном костюме, с идеально завязанным галстуком и безупречным пробором на смоляных волосах, вошёл в комнату, бесшумно ступая по татами. Он приблизился к постели Такаюки, сделал низкий, глубокий поклон, да такой, что лоб едва не коснулся коленей, и замер, ожидая разрешения выпрямиться. Такаюки, хоть и с трудом, но пошевелил пальцем, и жена, поняв этот жест, мягко сказала:

— Говори.

Мужчина выпрямился, но голову держал слегка опущенной, как того требовал этикет при разговоре с высшим.

— План приведён в исполнение, — произнёс он громко, чтобы глава клана услышал его через музыку.

Такаюки блаженно улыбнулся. Его лицо, изрезанное морщинами, осветилось изнутри таким светом, какого жена не видела уже много лет. Его как будто обняли сотни мягких и пушистых ласковых ангельских крыльев, подняли над кроватью и закружили в невесомом танце. Он закрыл глаза, и улыбка застыла на его губах.

Вдруг аппарат, подключённый к его телу, запищал: сначала ровно, потом всё быстрее и быстрее. Жена выронила вышивку, вскочила, подбежала к монитору, на котором бежала зелёная линия пульса. Линия дрогнула, пошла зубцами, а потом вдруг выровнялась, превратившись в идеально ровную полосу. Писк сменился непрерывным, монотонным сигналом.

Жена замерла, глядя на экран, потом медленно перевела взгляд на мужа. Он лежал с той же блаженной улыбкой, но грудь его больше не вздымалась. Тишина в комнате стала оглушительной, нарушаемой только этим бесконечным писком и шипением пластинки, которая всё ещё крутилась на проигрывателе. Он ушёл вместе с последней нотой своей любимой песни.