Вася Плотник был влюблен в ведьму.

Ну, как в ведьму? Она же не сразу ведьмой стала. Машку Зубареву Вася знал с детства, когда она была простой пионеркой. Он носил ей портфель в школу, дарил на день рождения ворованные с клумб гладиолусы и пару раз отбивал от школьных хулиганов – Сашки Бигуша по кличке Квак и его малолетней банды. Бигуш после выпускного быстро пошел в гору – стал “смотрящим”, решал какие-то мутные вопросы – но во время третьей отсидки что-то у него не заладилось, и домой он вернулся с проколотой в трех местах печенью – уже в гробу, естественно.

Тогда много кто возвращался в родное село покойником – с Кавказа, из области или столицы, с северов. Кому голову пробьют, кого ножом почикают, кого из петли достанут – и поди разбери, сам он туда залез или помог кто. Но чаще покойники просто травились “Роялем”, приторными ликерами или еще какой-нибудь пьянящей гадостью.

Вася Плотник в те лихие годы и сам чуть копыта не отбросил – калымил по области, колодцы копал, срубы ставил, ну и пристрастился к зелью. А как не пристраститься, если у людей денег нет, вот они и норовят что-нибудь булькающее в качестве платы сунуть. Тогда-то Машка Зубарева Васю Плотника и спасла в первый раз – пошептала над ним что-то, волос из брови дёрнула, вонючую бормотуху выпить дала – “напоследок”.

И всё. Как отрезало.

Машка к тому времени уже потомственной ведьмой числилась. Нашлась у нее какая-то бабке в соседнем Ульяшеве – седьмая вода на киселе, но родственница. Бабка была не сильная, свои к ней не ходили, однако, кой-какие секреты она знала и с Машкой ими делилась. Но настоящую силу Машка нашла уже без бабки, сама. Тогда по телевизору какой только муры не показывали, а люди и верили – не всерьез, конечно, с ухмылочкой, с оглядкой и оговоркой. Но, хоть и посмеивались над дремучими соседями, а банки с водой перед экраном ставили так же, как они – вдруг получится?! чего бы не попробовать?

Утром из банки заряженной попил да умылся, в полдень свечку в церкви поставил и молитву по бумажке почитал, после обеда бабке-шептунье пять рублей занёс, а вечером – доктору-врачихе коробку конфет на дом. Что-то и сработает, кто-то и поможет с проблемой. А если нет, то и ладно – не зря ж ухмылялся, оглядывался и оговаривался. Сразу же ясно было, что брехня это и разводилово. А я, чай, не лох какой. Меня-то не проведёшь!..

Но, видимо, пряталась среди разводилова и тайная правда. Научился же Вася с проволочными рамками воду искать. Раньше и не слыхал о таком колдунстве, а по телевизору один раз увидел передачу про лозоходов, попробовал сам зажать гнутые электроды в кулаке – и вышло!

Вот и Машка так понабралась всякого: газеты читала, в которых чушь про инопланетян и вампиров печатали, книжки покупала про гороскопы и шаманов, на какие-то шабаши ездила, переписку большую вела...

Машкину силу Вася понял, когда она его во второй раз спасла – он тогда заболел странно: сохнуть начал, кожей темнеть, волосами редеть. Блевал по три раза на дню, ночью кровью харкал. Доктора смотрели, болезни называли разные, но сходились в одном – жить Васе осталось до зимы. А Машка сразу сказала – порча. И даже назвала, от кого – имя на “А”, сам чёрный, но белый, высокий, но низкий, чужой, но родной.

Точней и в милиции бы не описали. Ашот! Седой армянин из города, парализованный дылда, не встающий с каталки, – всегда всех братьями называет, хотя брат у Ашота только один, да и тот не настоящий, так как сам Ашот в семье – пасынок.

Васе и лекарств не понадобилось, чтоб за три дня в себя прийти и окрепнуть. Всего-то и надо было: ложка соли, черная свечка, кровь петушиная и земля с кладбища, со свежей могилы.

Через неделю Вася уже вприсядку отплясывал. У Ашота на похоронах.

Потом Вася спрашивал у Машки, с чего это брат Ашот на него порчу навёл. Она долго не говорила, но всё же призналась: завидовал он сильно. Звал он Машку замуж, золотой Арарат сулил, семью свою нахваливал, а про паралич шутил, что вся сила от ног в другой орган ушла. Но Машка со школы как будто прикипела к Васе – портфель, гладиолусы, бои с бандой Квака для нее оказались весомей золотого Арарата и силы, которая от ног ушла куда-то – явно не в голову.

После того разговора надумал Вася жениться. Ну а чего? Машку он любил, пусть и по-простому, по-деревенски. Для счастливой семейной жизни у него уже всё было: и дом, и доход, и понимание, как жить вдвоём, не ругаясь. Денег на хорошую свадьбу, правда, не хватало, а плохой свадьбы Васе не хотелось. Но эту проблему он думал поправить быстро – пришел к нему заказ хороший.

Правда, от плохого человека.

Но ведь деньги не пахнут?

* * *

Плохого человека Вася тоже знал со школы. На физике они даже сидели за одной партой – учительница заставила, Зинаида Александровна. Она отчего-то думала, что хороший ученик может сделать плохого ученика лучше. Наверное, в педучилище Зинаиду Александровну не предупредили, что это работает и в обратную сторону – плохой ученик способен испортить даже отличника. Странно, что учитель физики, много лет разъясняющий школьникам законы сохранения, сама до такой простой мысли не додумалась.

Чай, не закон Кулона и не правило “буравчика”.

В общем, с физикой у Васи не заладилось, зато он быстро научился бить под дых, сушить бедро и давать в торец. Новые знания, в отличие от законов термодинамики, довольно скоро Васе пригодились – без них, возможно, Машка Зубарева досталась бы Сашке Бигушу. И что из этого вышло бы – даже ведьма не предскажет.

Плохой человек Толик Московин тоже кое-чему научился у своего соседа по парте. Но не физике, как надеялась Зинаида Александровна. Верней, не такой физике, про которую в учебниках пишут, а уличной. Толик Московин выучился лить кастеты из аккумуляторов, делать поджиги и крутить пращу – с этими ценными знаниями он влился в банду Квака.

Но в банде он числился не долго. Сразу после выпускного Толик Московин исчез. Его пытались найти перед юбилейными встречами класса – на пятилетие и десятилетие выпуска. Даже милицию подключали – у Юльки Кадымовой отец начальником отдела был. И не нашли.

Но вот когда про Толика почти забыли, он объявился. И на руках у него были бумаги, по которым выходило, что он теперь полноправный владелец пионерского лагеря “Ласточка”, стоящего на сосновом берегу речки Махости.

Вася в том лагере был дважды: один раз пионером, другой раз вожатым. Он собирался и в третий раз туда поехать – мастером-электриком, но как раз накануне его смены лагерь закрыла пожарная инспекция.

Больше детей там не было.

Какое-то время в законсервированные корпуса наведывались мутные личности со связями, жарили шашлыки на высоком берегу, орали песни, сигали с тарзанки в омут. Но через десять лет все подъезды к лагерю или заросли кустами или оказались разбиты лесовозами. Разве только грибники, да водные туристы навещали умершую “Ласточку” – но и они сбегали оттуда к вечеру, уж очень жутко выглядели облупленные гипсовые пионеры в зарослях черной ольхи и американского клёна.

А вот вернувшегося Толика Московина гипсовые пионеры не напугали. Он их лично раздолбал, когда нанятые в дружеской республике рабочие, увидев условия, в которых им предстояло жить, попытались было не по-дружески качать права. Толик и разговаривать не стал. Он всего лишь прошелся перед строем гастарбайтеров, сшибая кувалдой опаршивевшие гипсовые головы, – и все вопросы сразу отпали.

* * *

К Васе Плотнику Толик Московин пришёл, когда от него сбежала уже третья бригада.

– Здоров, Плотник.

– И тебе привет, Толик.

– Был Толик, стал Анатолий Степанович. Это понятно?

– Да не вопрос, Анатолий Степанович. Я-то думал, ты поздороваться пришел, а ты, выходит, по делу.

Они сели на террасе. Был конец августа, по тёплым брёвнам ползали осы – Толик сгрёб одну ладонью и раздавил в кулаке.

– Я слышал, ты строишь?

Вася кивнул:

– Считай, с самой школы.

– Дом мне сделаешь?

– Это смотря какой.

– Терем. Рубленый. Бревно будет, лиственница. Три этажа и мансарда. За полторы тыщи квадратов. Проект есть. Фундамент готов.

– Один не смогу. Человек пять еще надо. Это минимум.

– Люди будут.

– И сколько заплатишь?

– Здесь столько не платят! Деньги для меня – не вопрос.

Вася ответа сразу не дал, попросил сроку подумать, хотя решение он уже принял – сначала будет у него большая стройка, а потом – большая свадьба.

* * *

Строил Вася Плотник на совесть – как себе. В бригаде у него было семь человек, все разные, с характерами – но сработались быстро. Терем рос с каждым днём, проект оказался простой – руби себе брёвна, да складывай, как конструктор. Больше времени отняли вычурная крыша и внутрянка. Но Вася спешил, бригаду торопил – денег хотелось всем, а выданный Толиком аванс уже почти кончился. Ну а что делать, договор есть договор: треть суммы сразу, остальное после того, как хозяин работу примет.

Потому Вася и ночью работал, и в выходные. Домой выбирался редко – когда по Машке скучал.

– Кинет он тебя, Васьк, – обещала ему Машка.

– Это тебе карты сказали?

– Просто чувствую. Ты ж и сам чуешь. Признайся!

– Да не. Это же Толик. Мы с ним за одной партой. На физике. Помнишь?

– Помню. И то, как ты ему нос разбил, когда он с Кваком мне юбку задирал, тоже помню.

– Мальчишки были, – отмахивался Вася и улыбался. – Не кинет. Вместе же росли!

* * *

И все же Толик Московин Васю кинул. Денег за работу не дал, еще и грозился всю бригаду на счётчик поставить за якобы испорченный материал. Рабочие, услыхав такие новости, почти сразу разбежались, а вот местному бригадиру Васе бежать было некуда. Он попытался с Толиком спорить, да разве решалу с кувалдой в руке переговоришь? Понял Вася, что вместо свадьбы ждут его похороны. Умолк, голову повесил. А Толик Московин вдруг сладости в голос пустил:

– Ладно, хрен с тобой, земеля. За одной партой, все же, сидели. Физику учили. Доделаешь мне полы, проводку кинешь – и я тебе долг спишу. По рукам?

Вася Плотник только и мог что кивнуть.

А руки они жать не стали.

* * *

– Говорила я тебе, Плотников. Предупреждала. – Машка Зубарева и не догадывалась, что Вася не по деньгам сейчас плачет, а по свадьбе, по своей не родившейся семье, по детям, которых у него Толик Московин отнял, по внукам и правнукам. – Я как это мурло в магазине встретила, сразу всё поняла. И на что ты надеялся? Ладно хоть задаток получил. Не совсем зря работал, выходит.

– Я ему тухлятину под пол заложу, – пообещал Вася, тиская в пальцах юбилейный рубль с Лобачевским. – Пусть потом половицы ломает, ищет, откуда воняет.

– Ноги он тебе сломает, Плотников, а не половицы.

– Яиц три десятка куплю, по лагам размажу.

– Ну да, конечно. А потом он к тебе приедет, и тоже яйца размажет. Но уже не куриные, и не по лагам…

Вася лежал у Машки на округлых коленях, смотрел в потолок, давил и давил несчастную монету, так некстати попавшую в пальцы, – будто сломать её хотел.

– Сожгу я его терем к херам. Сам строил, сам спалю. И всю “Ласточку”. И весь бор на берегу.

– Сядешь. Даже Юлька Кадымова не поможет…

Вася замолчал. Были у него еще варианты страшной мести, но они какие-то детские получалась – при Машке стыдно озвучить.

– Знаю я, что надо сделать, – сказала вдруг Машка. – Давно придумала. Вот как встретила это мурло в магазине, так сразу и поняла.

– Что? – Вася перевернулся, приподнялся, в зелёные машкины глаза посмотрел. Рубль выскользнул из пальцев, звякнул где-то внизу. – Чего делать-то надо? А?

– Съезди к Петровне Осиповой, попроси отложить тебе десяток свежих яиц от чернушек. Другие не бери! Принесёшь мне. А я пока кое-чего по своей части соберу.

Она потянулась так, что дубовая кровать заскрипела. Улыбнулась, чмокнула Васю в нос и пообещала:

– Выживем мы твоего Толика из нашей “Ласточки”. Помнишь, как мы там в первый раз поцеловались?

– Конечно, – сказал Вася, хотя ничего такого он не помнил. – Разве это забудешь?

* * *

К субботе у Васи было две дюжины яиц от чёрных кур. Машка приняла лукошко, удивилась:

– Говорила же – десяток. Куда столько?

Вася только плечом дёрнул.

– Ладно, – решила Машка. – Придется повозиться, но уж зато наверняка.

Пускать Васю к себе она не захотела, но он сделал вид, что обиделся, надулся, пофырчал – и теперь уже она плечом дёрнула:

– Ладно, заходи. Сам же пожалеешь.

Изба Машке досталась маленькая, кривенькая – ей лет сто было, не меньше. Еще прабабка Машкина здесь жила, Екатериной звали.

Навязавшегося гостя хозяйка проигнорировала, даже чая не предложила – сразу делом занялась: яйца на чёрную тряпицу выкатила, воском с черной свечи обкапала, полынным дымом окурила и зашептала что-то непонятное хриплым голосом – так зашептала, что у Васи волосы на руках поднялись, а в животе холодно и колюче стало, будто он махом литр кваса из погреба заглотил.

– Завтра, Плотников, скажись больным, – перешла Машка на человеческий язык. – Пять дней из дома никуда не ходи. В своей постели обложи яйца овечьей шерстью, разденься догола и грей их, как клуха. Дюжина яиц тебе, дюжина мне. Потом с ними проберись на стройку и попрячь в разных местах, покрыв навозом.

– Стухнут же, – засомневался Вася. – Еще и навоз. Толик почует, ко мне же и придёт с предъявой.

– Не стухнут. А чтоб навозом не пахло, поглубже закладывай.

– И дальше чего будет?

– Через две недели увидим. Если все верно сделали, от Толика твоего и духу у нас не останется.

– Помрет?!

– Если не дурак, то сбежит и не вернётся.

* * *

Вася Плотник всё сделал, как ему было велено. Сильно сомневался, правильно ли поступает – но раз начал, то надо и закончить – так уж он воспитан был. Да и, сказать честно, любопытство Васю ну очень сильно заедало – что же с этими яйцами будет, и какая такая нечистая сила сумеет Толика из его нового дома выжить.

Но обещанные Машкой две недели прошли – и ничего не случилось.

А потом еще неделя. И еще…

Зимой в достроенной “Ласточке” закипела жизнь – к бывшему пионерскому лагерю стали наезжать черные “крузаки” и “джипы”, над макушками сосен и елей едва ли не каждую ночь пыхали салюты, по замерзшей речке гоняли снегоходы с вооруженными пьяными ездоками.

Понял Вася, что ничего у них с Машкой не вышло.

Но выдохнул, порадовался даже – все живы-здоровы – и славно. Смирился Вася и с кидаловом, забыл и про деньги, и про то, как на счетчик его ставили, не думал больше о мести и вообще про Толика старался не вспоминать.

А вот про свадьбу опять задумался. На этот раз решил обойтись без сюрпризов, прямо сказал Машке, что, мол, жди: через год покупаем кольца, снимаем на три дня ресторан “Арагви” в областном центре, а потом едем в свадебное путешествие – если повезёт, то на Мальдивы, а если не повезёт, то в Анапу и Геленджик.

Машка посмеялась, но отказываться не стала – оно и понятно: хоть и ведьма, а замуж тоже хочется, часики-то тикают.

Всё у Васи было просчитано. И с невестой договорился, и бюджеты в тетрадке расписал, и халтурки распланировал – в сезон валить лес для финнов, потом выйти на пилораму, а между сменами плотничать по запросам ленинградских дачников – за крупные заказы наученный жизнью Вася больше не брался.

Поначалу всё шло по плану: уехал Вася на заработки, начал длинную деньгу гнать, на сберкнижку складывать, с расписанным бюджетом сверяться.

А потом получил письмо. От Машки.

Писала она, чтобы он не возвращался. Что нашла она себе другого, с которым жизнь свяжет, и без которого себя уже не представляет. Предупреждала строго, с угрозами, чтобы он ничего о ней не выведывал, и вообще хорошо бы ему забыть всё, что было раньше.

Вася, конечно, забывать свое прошлое не захотел, да и Машкин запрет нарушил: через приятелей вкратце выяснил, что за история дома приключилась. И то, что он услышал, так ему не понравилось, что почти на двадцать лет остался Вася Плотник на чужбине лес валить и доски пилить.

Узнал он, что его невеста связалась с Толиком и его дружками. В тереме поселилась. В той самой “Ласточке”, где когда-то Вася и Машка в первый раз поцеловались, хотя он этого и не помнил.

Больно это было Васе. Не ждал он такого предательства. От злости стал Вася передовиком – леса валил за троих, и денег скопил на десяток свадеб.

А потом прогуливал их – долго, несколько лет.

И пить опять начал – кончилось, видно, Машкино колдунство.

* * *

Домой Вася вернулся нечаянно, ненарочно – был совсем не в себе, пьяный сел на поезд, проводнику почему-то родное село назвал. Очнулся уже на станции, на вторые сутки – без багажа, без денег, без понимания, что с ним случилось.

Было холодно. По окну дождь стучал – капли крупные, как отборные горошины. Левый бок резала шершавая и жесткая скамья, висок холодил чужой чемодан, пахнущий чесноком и салом. Хозяин чемодана дремал рядом. Когда Вася завозился, он сразу очнулся.

– Проснулся, Васёк?

– Чо?

– Хватит спать, говорю. Шел бы домой. Тебя, чай, дети ждут.

Кто это был, Вася так и не узнал. Да и был ли вообще? Васе с похмела всякое чудилось – случалось, он с чертями спорил о накладках и сплачиваниях, случалось, ёжиков по полу пинал или зелёных червяков из бедра выковыривал.

Поговорил Вася с непонятным соседом, помычал, поплакался. А потом и в правду домой пошёл – ноги сами понесли. Село за прошедшие годы сильно переменилось, и будь Вася в разуме, наверное, к своей избе он бы не вышел – потерялся бы в дожде среди новых заборов. Но, видно, таился у Васи в голове какой-то ватерпас, работающий даже тогда, когда все прочие приборы отключались, – он-то и привёл Васю в стылую избу.

Открыл Вася гнилой замок ржавым ключом, спрятанным под крыльцом. Лег на свой диван, пахнущий плесенью и мышами. И показалось ему, что не было этих двадцати лет.

Будто неделю назад уехал он из дома – и вот, не успев даже соскучиться, вернулся.

* * *

Пять дней, не просыхая, пил Вася Плотник – возвращение на малую родину отмечал. Шестой и седьмой дни болел. А на восьмой встал с дивана и пошел по знакомым соседям.

Не все его вспомнили. А из тех, кто вспомнил, не все ему порадовались. Однако, дали и еды, и денег, и даже работу предложили.

Вечером Вася домой вернулся – и отчего-то плакал.

А за полночь, не зная, чем себя занять, начал он в доме порядок наводить: чистить всё, скоблить, мыть, натирать. И под кроватью в малой комнате нашёл рубль юбилейный – с математиком Лобачевским.

Сжал Вася монетку пальцами, сдавил – как будто сломать хотел. Да и замер от нахлынувших чувств и воспоминаний. Так с монеткой и вышел из дома в ночь, к чёрному лесу отправился, точно зная, что делает сейчас то, что давно надо было сделать.

Светили звёзды, луна где-то пряталась. Через час показалась речка – от воды на землю медленно наползал туман. Торчащие в нём коряги представлялись жуткими уродцами, встающими у Васи на пути. Вася зло пинал их – и шагал, шагал дальше.

Шел к бору на высоком речном берегу.

К “Ласточке” шел.

К терему.

* * *

Охраны у “Ласточки” не оказалось. Пост у ворот стоял пустой, в оконных рамах торчали кривые стеклянные зубья, похожие на клинки турецких сабель. Сами ворота хоть и были на месте, но, похоже, не открывались уже несколько лет. Да и дорога тут едва просматривалась – колея заросла не просто пижмой и лопухами, а молоденькими березками.

Для Васи всё это стало сюрпризом. Не думал он, что выстроенное на месте пионерского лагеря поместье окажется брошенным. Но делать нечего – раз уж пришел, надо всё обойти, осмотреть.

Перелез Вася через забор, штаны о ржавую колючку порвал, крапивой пожёгся. В темноте да среди зарослей мало что можно было выглядеть – но показалось Васе, что в отдалении трепещет бледный огонёк – может, свеча, может, ночник, а может костерок туристов, лазающих по заброшкам.

Пошёл Вася на свет – сначала мимо гаража, потом через теннисный корт – и оказался у бани. Там, потеряв путеводный огонёк, встал под маленьким оконцем. И почудилось ему, что из черноты бани, из оконца этого кто-то на него смотрит – пристально, цепко. Вася к стеклу лицом прижался, ногтем тихонько по раме стукнул:

– Есть тут кто?

Что-то мутное, на кляксу похожее, шевельнулось по ту сторону стекла – Вася в сторону шарахнулся, присел. Пытаясь сердце успокоить, десяток объяснений движению придумал: это и занавеска под сквозняком, и отблеск на жестяном тазу, и его же лица отражение.

Но тут в бане грохнуло – и у Васи как помутнение случилось: он заскакал зайцем вслепую, ничего не соображая, дороги не разбирая, ног не чуя. Потом упал где-то, скатился куда-то, ударился обо что-то – и затих.

* * *

На рассвете Вася Плотник пришёл в себя, но не сразу вспомнил, что с ним случилось.

Он лежал голый на чужой кровати, под чужим одеялом, в углу, срубленном из лиственницы. Над ним был потолок из сосновых досок.

– Ну и дурак же ты, Плотников.

Вася дёрнулся, повернулся на голос. Машка Зубарева сидела в плетёном кресле, резала ножом яблоко и разглядывала гостя, словно удивительную зверушку.

– Вот чего ты припёрся после стольких лет, а?

Она почти не изменилась. Может, раздалась в бёдрах самую малость. Морщинками обзавелась. Шрам на лбу где-то заработала.

– Ты… Это… – ошарашенный Вася пытался привести мысли в порядок. – Мы же тут… В тереме, да?..

– Ага. Или ты работу свою не признал?

– А этот где?.. Ну, твой-то… Как его?.. Толик!

– Да всё там же. На кладбище.

– Э-э… Проведать кого поехал? Когда вернётся?

Вася завозился, представляя картину, как Толик Московин возвращается домой и видит, что в его постели…

– Умер он. Давно. Вот как ты уехал, через месяц и умер.

– Чего? Умер? Как так?! Он же одноклассник мой! Мы же вместе…

– Ну, бывает, – Машка развела руками и отложила нож. – Ты завтракать будешь?

– Да погоди ты! – Вася, хмурясь и лоб потирая, сел, к стене прислонился. – А от чего умер-то? Сердце?

– Сердце, – кивнула Машка. – Не выдержало.

– И ты, получается, так тут и живёшь, – догадался Вася.

– Так тут и живу, – подтвердила Машка. – Тебе картошки жареной или вчерашних макарон положить?

– Давай всё, – сказал Вася. – И чаю мне сделай. Сладкого. А то башка трещит…

* * *

За завтраком они просидели почти до ужина. Вася болтал и болтал, про свою жизнь рассказывая и сам удивляясь, как же много всего с ним случилось за время, что его не было дома. Машка же была тиха и словно осторожна. Сама почти ничего не рассказывала, а на вопросы отвечала скупо. Поначалу Вася этого не замечал, но когда его главные истории были выслушаны, он заподозрил, что дело нечисто и взялся искать ответы.

– Выходит, ты за Толика замуж выскочила? А как это получилось? И почему так быстро? Или ты с ним при мне уже мутила? Угадал? Я не злюсь, дело прошлое!

– Дурак ты, Плотников. Слова-то какие: “выскочила”, “мутила”! Я, между прочим, в тебя еще в школе влюбилась. И свадьбы нашей честно ждала.

– А письмо? Я же каждое слово помню! “Не возвращайся”, “держись подальше”, “всё кончено” – знаешь, сколько раз я это перечитывал?

– Письмо… – Машка вздохнула. – Не сработало, получается, письмо.

Вася ухмыльнулся:

– Точно – не сработало! Вот он я! Тут!

Машка головой покачала:

– Радуешься? Ну-ну…

Он сходила на кухню, принесла блюдо солёных огурцов и квашеной капусты. Присела на диване в стороне, затихла, о своем думая.

– А шрам у тебя откуда? – спросил Вася, хрустя капустой. – Толик одарил?

– Нет, не Толик…

Он так ждал ответа, что жевать перестал. И она решилась:

– Ладно, теперь-то уж нет смысла скрывать. Расскажу…

* * *

Толик Московин навестил Машку через месяц после отъезда Васи на заработки. Он уже всё знал, хотя доказательств у него не было.

– Признавайся, ведьма, что ты с моим домом сделала!

За спиной Толика стояли два амбала. У них были чёрные пистолеты. Сам Толик держал блестящий молот на длинной ручке – и это орудие выглядело куда страшней пистолетов.

Но Машка не оробела – гостям под ноги плюнула, оскалились:

– Тронете меня – пожалеете, что на свет родились. Кожа на вас полопается, ногти вылезут, нос в череп провалится. Волками выть станете, смерти просить, а она вас обходить будет.

Амбалов машкины слова напугали – они переглянулись, отступили на два шага от плевка, перекрестились стволами пистолетов. А Толик лишь ухмыльнулся:

– Ишь как заверещала! Значит, правду про тебя говорят!

– Не знаю, чего ты ко мне припёрся, Московин, но если дело есть, то говори прямо, а не тупые предъявы кидай.

– Дело такое, ведьма, что ты со своим дружком Васькой меня из дома выжить решили. И теперь там какая-то чертовщина творится. Так что даю тебе пятнадцать минут на сборы и три дня на решение моей проблемы.

Машка попыталась отовраться, но гость лишь хмыкал, да выразительно на часы поглядывал. Так что пришлось ехать – можно сказать, что с почестями: с персональным караулом и в крутом внедорожнике.

Что делать в тереме, Машка не знала. Для виду подымила травками, почитала нараспев какой-то медицинской латыни, побрызгала водой на брёвна. Вины своей она так и не признала, сказала Толику, что на него навели порчу конкуренты, среди которых “рябой да седой, малый да большой, хворый да здоровый”. Толик, кажется, даже понял, про кого Машка говорит. Стал спрашивать, как от порчи избавиться, и много ли она за такую услугу возьмёт. Тут Машка и прокололась: назвала именно ту сумму, что Толик обещал Васе за работу.

Тогда бывший одноклассник и взбеленился…

* * *

– Бил? – тихо спросил Вася, слушая Машкин рассказ.

– По полу возил. А потом они пришли – и всё кончилось.

– Они?

– Хованцы. Спиридуши. Клобуки. У них много названий. Я для них как мать получаюсь. Вот они за меня и вступились.

Вася нахмурился, и Машка засмеялась, понимая его реакцию:

– Нет, Васька, я не чокнулась. Хотя и сама подумала, что умом двинулась, когда их увидела. Но Толик меня отпустил, и когда я на его лицо глянула – то поняла, что с головой-то у меня всё в порядке. А потом он заверещал… Тоненько так… Знаешь, как мышь орёт, когда её в угол загоняешь? Вот Толик как та мышь был… Он-то их увидел не такими, как я видела…

– Значит, сердце… – чуть слышно сказал Вася. – А что остальные? С пистолетами которые?

– Они на улице были. На крик прибежали, но поздно.

Машка была так серьёзна, рассказывая сочинённую байку, что Васе захотелось подловить её на какой-нибудь глупости, на несоответствии, логической нестыковке – уличить во лжи, чтобы она расхохоталась, сама призналась, что всё это выдумка, розыгрыш; чтобы спрашивала потом “а ты поверил? поверил, да? ох, и дурак ты, Плотников!” – и смеялась над его доверчивостью.

– Почему они тебя не застрелили? А милиция приезжала? А хованцы эти с тобой были? И их никто не видел? А живёшь-то ты тут на каких правах?

– Ох и дурак ты, Плотников, – вздохнув, сказала Машка. – Потом было много всякого, но это уже не важно. Мне главное было тебя сюда не пустить. Потому я и письмо сочинила. Но ты за каким-то лешим всё равно припёрся. Ну зачем, а? Лет-то сколько прошло?

– За тобой я приехал, – мрачно сказал Вася. – Люблю я тебя, Машка. Собирайся, поехали.

– Ты уж не лечить ли меня решил? – Машка покачала головой. – В дурку мы, наверное, вместе ляжем – я как шизофреник, ты как алкоголик…

– Ну… Можем и вместе…

– Никуда я не поеду. И ты тоже. Не выпустят они нас. Я потому тебе и велела от меня подальше держаться.

– Хованцы не выпустят?

– Они. Я много раз пыталась. Но дальше леса уйти не получается. Ни одной, ни с кем-то. Я для них мать, Плотников. Они меня тут держат, при себе. Помогают мне, заботятся. Но если что не так – наказывают.

Она кончиком среднего пальца коснулась шрама на лбу и покривилась, будто опять почувствовала старую боль. Жест получился театральный, наигранный. И Вася подвёл итог:

– Ладно, хватит чушь нести. Шутка затянулась, так что можешь считать, что я поверил. Розыгрыш удался. Не хочешь идти со мной, оставайся здесь. А я домой.

– Домой?! – теперь Машка разозлилась. – Ха! Тебя они тоже не выпустят, Плотников. Ты же яйца от черной курицы своим теплом грел? Навозом укутывал? Помнишь, что мы с тобой сделали, да? Я им мать. Ты им отец. И мы теперь вместе. Одна семья – родители и дети…

Вася встал, уже не на шутку напуганный Машкиным безумием – только сейчас он понял, что она говорит всерьёз. Машка прочла это в его глазах, и словно потухла: обмякла, поникла, скукожилась.

– Не веришь, да? – Голос её сделался старушачьим, тусклым и вялым. – Ты глаза-то разуй, Плотников. Они уже тут. На отца пришли полюбоваться. Ведь двадцать лет ждали.

Вася, стараясь больше её не слушать, шагнул к стулу, на котором его одежда лежала. Но стул ожил: отодвинулся, крутанулся на одной ножке – и впечатался в стену так, что бревна зазвенели, а по всему дому гул пошел.

Вася замер.

– Ты не бойся, Плотников, – не умолкала Машка. – Проживём. Ко мне часто люди с просьбами ходят. Так что будут и деньги, и всё, что на них можно купить…

Под кроватью кто-то завозился, запыхтел, зафыркал. Дернулась занавеска. Черная мохнатая рука изнутри приоткрыла дверцу шкафа – и убралась.

– А хочешь, свадьбу устроим? Закажем выезд из ЗАГСа, и самим никуда ехать не придется!..

Задвигались, застучали ящики комода. Качнулась люстра под потолком – и встала криво. По всему дому захлопали двери – сначала далеко, внизу и вверху; потом на этаже – ближе и ближе…

– Ты же сам этот дом строил, Вась. Как для себя строил! Тебе в нем и жить…

В комнате потемнело: к стёклам жались лохматые лица, похожие на кляксы, черные ладошки шлёпали по окнам. За дверными проёмами толкались ожившие тени. Шепотки, потрескивания, похрюкивания сливались в равномерный плотный шум, в котором вяз и терялся человеческий голос.

– Здесь хорошо, Вась. Ты привыкнешь. Я обещаю…

Вася зажмурился, но лишь на пару секунд – он почувствовал, что к его ноге жмётся что-то горячее и волосатое, он вскрикнул, дёрнулся, открыл глаза.

И увидел их…