Гордей

— Юююль, — специально растягиваю её имя, чтобы она сама призналась, вышла из укрытия и покаялась.

— Чтоооо? — решает сыграть со мной в мою же игру.

— Выползай оттуда, пошли поговорим, — зову её.

— А ты бить меня не будешь? — спрашивает комично заплетающимся языком.

— А надо? Если надо, куплю плётку, притворишься плохой девочкой, а я тебя накажу. Иди сюда, — протягиваю ей руку.

Юлька резко выдыхает, как перед прыжком в воду, и медленно шлёпает ко мне, слегка пошатываясь.

— Не надо плётки, я всё верну, — жалится страдальческим голосом.

Беру её за руку и веду к подъезду:

— Как вернёшь? — мне уже интересно, куда этот разговор заведёт.

— Я рассчитаюсь. Правда, я найду вторую работу, продам машину, — говорит на серьёзке.

— На чём будешь на работу ездить, на две работы? И как будешь успевать? — задаю логичные вопросы, загоняя её пьяный мозг в тупик.

— На такси, — растерянно отвечает.

— Так ты больше потратишь, чем заработаешь, — стараюсь не смеяться, но улыбка меня выдаёт.

— Да ты издеваешься надо мной, — хочет оттолкнуть, но я успеваю схватить её за запястья и прижать к себе. — Отпусти, варвар! — шипит она мне в лицо.

— Юль, может, хватит издеваться надо мной, над собой, над Кариной? Мы оба знаем, что ты за всю жизнь не рассчитаешься со мной за машину. А ещё знаем, что врозь нам никак. Может, отработаешь за машину другим методом? — смотрю в её расширившиеся глаза.

Юлька явно не то подумала, что я хотел сказать. Или её пьяные мозги сейчас только в одном направлении работают.

— Ты животное! В тебе нет ничего человеческого! — поперло её на негатив. — Ты только об одном думаешь! — пытается вырваться, но я крепко держу и жду, когда пройдёт агония.

— А я думаю о семье. Будешь хранительницей нашего очага. А ты о чём? — подлавливаю её на дерзких мыслях.

Юлька в этот момент испепеляет меня глазами:

— А я, а я... Да пошёл ты, Горыныч! Всю жизнь ты мне испортил! Ненавижу тебя! — взрывается она.

А мне уже интересно послушать, когда жизнь-то ей успел испортить.

— Я испортил? — давай, Юлька, выскажись уже, хоть буду понимать, откуда ноги растут.

— Ты! Ты мне сделал ребёнка, а потом свалил непонятно куда! Ты мне не сказал, что ты из Карателей и связываться с тобой опасно! Ты оставил меня одну с ребёнком на руках и жуткой влюблённостью в бандита! Ты опять появился в моей жизни и всё перевернул с ног на голову! Ты переманил мою дочь на свою сторону! Ненавижу тебя! — разрыдалась и уткнулась в мою грудь, орошая рубашку горькими слезами.

— Начнём с того, что симпатия у нас была взаимной. А про беременность я вообще ничего не знал и даже не догадывался. Тут твой косяк: ты мне не сообщила о беременности и даже не попыталась найти. Про Карателей знали все, ты просто не хотела в это вникать. Какие там ещё претензии? — отвечаю с холодной головой, чтобы до неё дошёл весь смысл моих слов.

— Карина за тебя заступается, — говорит со всхлипами.

— Она моя дочь. Почему она должна быть против меня? — вот тут чуть повышаю голос.

— Потому что ты... ты... Ты не знаешь, как быть отцом, — придумала на ходу, лишь бы обвинить меня хоть в чём-то.

— Потому что ты меня лишила радости быть с вами с самого начала. Так какие ко мне претензии? Я стараюсь, как могу. Хочу, чтобы у нас была семья — крепкая, дружная, любящая, — выдаю ей на эмоциях, всё-таки взбесила своими упреками.

— Ты не умеешь любить. Ты любишь только себя! — с такой злостью сказала, что я опешил.

Откуда ей знать о моих чувствах? Если я их ещё не высказал, это не значит, что этого нет.

— А сейчас послушай меня внимательно и заруби на своём красивом, мокром носу. Да, я люблю себя, но больше всего я люблю Карину, — специально замолкаю, чтобы проверить свою догадку.

— А я как придаток к дочери. Нет, Гордей, так у нас ничего не выйдет. Уходи и отпусти меня уже наконец! — совсем слетает с катушек.

Пока Юлька беснуется в моих руках, я подхватываю её на руки и несу в квартиру.

— Юлька, вот ты же умная, какого хрена ты себе придумала? — спрашиваю, пока несу эту пьянь на руках.

— Ничего я себе не придумала. Как ты собираешься жить с нелюбимой женщиной? Ради ребёнка? Так это так не работает! — доказывает мне на весь подъезд.

— Не кричи, соседи увидят тебя пьяную и будут сплетничать, — издеваюсь над ней.

— Да мне плевать, кто меня услышит! Пусть все знают, какой ты расчетливый! — продолжает истерить ещё сильнее.

Меня заводит её реакция. Мне нравится её вспыльчивость. Вот такая, не наигранная. Всё-таки бабы дуры и ничерта не понимают в мужиках. Зато кичатся тем, какие они рассудительные и умные.

— Я расчетливый? — подкидываю дровишек.

— Ты! Уже надумал себе, что я соглашусь с тобой жить ради дочери. Так вот, нет! Семья полноценная только тогда, когда родители любят не только себя любимых и детей, но и друг друга! — её слова громко звенят в моём ухе, даже барабанная перепонка уже не выдерживает, дребезжит.

Ставлю истеричку на ноги, достаю ключи из её кармана, параллельно придерживая её за талию, пока она продолжает меня в открытую поносить.

Особо не вникаю в её слова. Бабский пьяный бред — он только на пользу. Сейчас выскажет всё и станет милой кошечкой. Как-то же надо от негатива избавляться.

Завожу Юльку в квартиру. Скидываю обувь, пиджак. Усаживаю её на пуфик, стаскиваю с неё туфли. Принимаюсь за пуговки на рубашке, и тут она замолкает, смотря на мои проворные пальцы.

— Продолжай, я слушаю, — подбиваю её отвлечься, пока занят серьёзным делом.

Расстегнуть мелкие пуговки на женской рубашке и не выдрать их с корнем — очень серьёзное дело.

— Ты что творишь? — отпихивает мои руки.

Кажется, не успел. Жертва пришла в себя.

— Помогаю раздеться. Тебя надо спать уложить, — включаю дурака, в надежде, что поверит.

— Я сама улягусь, едь домой. Не нужны мне такие помощники, — встаёт с пуфика и, пошатываясь, направляется в комнату.

Как же, так я и поверил. Что это, если не приглашение пойти за ней?