Юля

Открываю глаза, чувствуя чьё-то присутствие. Поднимаю голову и вижу Гордея, сидящего с другой стороны от кровати Карины.

В его глазах больше нет огонька, который был раньше. Он слишком серьёзен, слишком уставший.

Смотрим друг на друга и, кажется, считываем каждую эмоцию. Все мысли как на ладони.

— Ты давно здесь? — спрашиваю шёпотом, чтобы не мешать Карине спать.

— Примерно час. — также тихо отвечает.

Набираю побольше воздуха, чтобы задать тот вопрос, на который боюсь услышать ответ и выдыхаю, так и не задав его.

Наверное, мне лучше не знать, что со Стасом, так будет проще воспринимать окружающую реальность. Я не остановила Гордея, да и не хотела.

Месть — это самое гадкое чувство, от которого потом, слишком много угрызений совести.

— Как Карина? — спрашивает, не отрывая глаз от моего лица.

— Спасибо тебе, уже лучше. — сглатываю ком непролитых слёз и перевожу взгляд на белое личико дочери. — Она спрашивала о тебе, когда приходила в себя. — глажу пальчики дочери, отвлекаясь от напряжения, витающего между нами.

— Юль, ты же понимаешь, что я нужен Карине, как и она мне. — говорит, а у меня дух захватывает.

Я знала, что разговора не избежать, но не думала, что так скоро. И решения у меня ещё никакого нет.

Продолжаю молчать, а Гордей продолжает ждать ответа. Не могу собраться с мыслями и продумать даже ближайшее будущее. Чем нам обернётся общение дочери с отцом? Какой будет итог?

— Ты не сможешь запретить нам общаться. — напористо продолжает.

— Зачем она тебе? — хочу выяснить это блажь или искреннее желание.

Я, как любая мать, хочу уберечь своего ребёнка от психологических травм. Не хочу, чтобы Карина разочаровывалась в людях в таком возрасте.

Хотя, куда уже больше. Стас предал, выкрал и держал непонятно где. Как объяснить ребёнку поступок отчима? Никак. Она сама сделала выводы.

— Она моя дочь. — резко отвечает, будто пытается мне что-то доказать.

Я не хочу с ним спорить, просто хочу узнать, что на душе, какие дальнейшие планы, что он вообще хочет от Карины.

— Это просто слова, Гордей. Ты наиграешься в отцы-дочки, встретишь женщину и родишь своих детей. Карина отойдёт на второй план, а то и на пятый. Каково ей будет чувствовать себя брошенной, ты об этом подумал? — стараюсь говорить тихо, но иногда интонацию повышаю от избытка эмоций.

Гордей смотрит на меня как на злейшего врага. А я всего лишь высказала свои опасения.

— Что ты несёшь? Я не брошу Карину. — и это лишь отговорки.

— Ты не можешь этого обещать. Мы не знаем, что будет завтра. Так что не разбрасывайся такими словами. — смотрю в его глаза и вижу решительность, но это только сейчас.

Мужчины все такие, обещают то, чего не могут исполнить, а женщины верят. В итоге остаются у разбитого корыта и абсолютно разочарованные в сильном поле.

— Ты мне не веришь? — спрашивает так, будто я знаю его сто лет и обязана верить.

— Я никому не верю, кроме себя и дочери. — решительно отвечаю.

Молча гипнотизирует меня. Может, до него наконец-то дошли мои слова, но нет, продолжает:

— Почему ты не сказала мне о беременности тогда? — переходит на другой вопрос.

Что в его голове творится? Зачем эти разборки? Я не хочу сейчас разговаривать об этом, и вспоминать тоже. Это было давно, у меня переболело и зажило. Сейчас вскрывать раны прошлого нет никакого желания.

— Давай не сейчас. Поговорим об этом позже. Не самое лучшее время для воспоминаний. — объясняю ему и смотрю, как мерно вздымается грудная клетка дочери.

— Когда? — давит меня взглядом, будто это очень важно для него.

— Когда я буду уверена, что Карине ничего не угрожает. — выдерживаю его тяжёлый взгляд.

— Я принесу нам кофе. — встаёт со стула и выходит из палаты.

Смотрю ему вслед и гипнотизирую закрытую дверь, это лучшее, что он может сейчас сделать.

— Мам, Горыныч хороший. — слышу голос дочери и понимаю, что она всё слышала.