НЕПРИЯТНАЯ ВСТРЕЧА

Энди

Мертвецы не тратят мое время впустую. Вот почему они нравятся мне больше.

Они не огрызаются. Не задают глупых вопросов. А просто лежат, неподвижные и тихие, пока я делаю свою работу и не даю этому миру развалиться на части.

Чего не скажешь о живых.

Я стягиваю перчатки, бросаю их в мусорное ведро и разминаю шею до хруста. Сегодня в морге жарче, чем в аду, кондиционер гудит так, словно очень старается охладить помещение, но на самом деле это у него не очень получается, и на задней стороне моей шеи уже выступает пот. Я бросаю взгляд на часы. Еще нет и полудня.

Предсказуемо.

Я нахожусь на середине оформления перевода тела, когда Майки вваливается внутрь с таким видом, будто у него нет дел поважнее, чем раздражать меня. Хотя, будем честны, так и есть.

— Доброе утро, солнышко, — говорит он, протягивая мне стаканчик больничной жижи, похожей на кофе, словно это мирное подношение.

Я с подозрением смотрю на него.

— Он отравлен?

— Мечтай, — Майки прислоняется к стойке, усмехаясь. — Кстати, ты сегодня выглядишь убийственно горячо.

Я не удостаиваю это ответом. Он не ошибается — я знаю, что выгляжу хорошо. Свежая укладка, мой любимый фиолетовый хирургический костюм и достаточно браслетов на руках, чтобы при необходимости задушить ими этого придурка.

— Не разговаривай со мной, пока не пометишь и не упакуешь три тела при тридцатиградусной жаре, — язвлю я вместо этого.

— Черт, Энди. Сначала угости меня выпивкой.

Я выхватываю стаканчик, делаю глоток и морщусь.

— Какая гадость.

— Пожалуйста, — он поигрывает бровями. — Я приношу лучшее для лучших.

Я не отвечаю. Майки воспримет это как поощрение. Он работает здесь почти так же долго, как и я, и, хотя я никогда не признаюсь в этом вслух, его вполне можно терпеть — в небольших, строго дозированных порциях.

Он смотрит на меня мгновение, выжидая.

— Что теперь? — вздыхаю я.

Его улыбка становится шире.

— Слышала об аукционе?

— Каком аукционе?

— Тебе это понравится. И под «понравится» я имею в виду, что ты возненавидишь это всеми фибрами своей души.

Я кошусь на него.

— Ну?

— Это прямо из папки с худшими идеями отдела кадров, — усмехается он.

— Выкладывай, Майки.

— Больница проводит аукцион холостяков — в целях благотворительности. Все одинокие сотрудники в здании должны в нем участвовать: и мужчины, и женщины. — Он делает паузу ради эффекта. — А это значит, и ты.

Я пристально смотрю на него.

— Нет.

— Ага.

— Ни единого гребаного шанса.

Майки посмеивается.

— Это добровольно-принудительно, Каллахан. Наш начальник уже внес твое имя в список.

Я с силой опускаю стаканчик, так что кофе выплескивается через край.

— Они не могут меня заставить.

— Могут. И заставят. Все доходы пойдут в детское отделение. Собираешься воевать с больными детишками?

Он прав. Тот факт, что это «ради детей», делает ситуацию еще хуже, потому что как можно отказать благотворительности и не выглядеть при этом полным чудовищем?

Я громко вздыхаю.

— Это самое манипулятивное дерьмо, которое я когда-либо слышала.

Майки просто в восторге.

— О, дальше — больше. Они собираются напечатать флаеры, чтобы развесить по всей больнице. Я помогаю выбрать твое фото.

Я указываю на него пальцем.

— Я тебя прикончу.

— Ты будешь отлично смотреться на плакате. Может, нам удастся снять тебя со скальпелем в руках…

— Пошел вон.

Он уходит, но ущерб уже нанесен.

Теперь в морге кажется холоднее. Или, может, дело только во мне — мое терпение лопнуло, по коже бегут мурашки от раздражения, которое не имеет ничего общего с гудящим над головой кондиционером.

Так продолжается уже целую неделю — туристический сезон, — что означает, что население города утраивается, как и моя рабочая нагрузка. Больше людей, больше несчастных случаев, больше трупов.

Больше причин сорваться.

Все нормально. С мертвыми легко. Они не жалуются, ничего не требуют, им от меня ничего не нужно. Именно так мне и нравится.

Живые? Другое дело. Они проблемные, громкие и каким-то образом всегда умудряются сделать все только хуже.

Я беру следующую папку и бегло просматриваю ее. Мужчина за шестьдесят. Сердечный приступ. Найден женой в арендованном домике.

Я слышала, она плакала все время, пока они пытались его реанимировать — громко, надрывно, непрерывно.

Горе выматывает.

Как будто я не знаю эту тяжесть. Она сдавливает вашу грудь, пока дыхание не становится выбором, который вы, возможно, больше не хотите делать.

Но именно в той тишине, что наступает после, — в затишье после бури, — я делаю свою лучшую работу.

Я мою руки, позволяя воде стать горячее, чем нужно, и бросаю взгляд на часы. До конца рабочего дня сталось всего три часа. Я смогу пережить это время.

Наверное.

Возможно.

В кармане жужжит телефон. Мне не нужно смотреть, чтобы понять, кто это. Шей.

Я достаю телефон, отвечаю и зажимаю его между ухом и плечом.

— Расскажи мне что-нибудь хорошее, — говорю я и тянусь за следующей папкой.

Голос подруги пробивается сквозь помехи, яркий и хаотичный.

— Ну, во-первых: я только что сделала худшую стрижку в своей карьере — специально. А во-вторых: твой бывший — все такой же редкостный кусок дерьма.

Я переворачиваю страницу.

— Это не новая информация.

— Да, но теперь он кусок дерьма с новой девушкой. Угадай, кто зашел в мой салон, держась за ручки с твоей блеклой копией?

— Биф? — невозмутимо спрашиваю я.

Она смеется.

— Биф никогда бы так тебя не предал.

Мой взгляд метнулся в угол, где развалился Биф, массивный и храпящий, как самая бесполезная сторожевая собака в мире.

— В любом случае, — продолжает Шей, — с тебя ужин за эту травму. Или хотя бы выпивка.

— Я работаю.

— Ты всегда работаешь.

— Мертвые люди сами себя не оформляют.

— Если бы кто-то и мог это устроить, то только ты.

Я едва заметно улыбаюсь.

— Посмотрим, что можно сделать, — бормочу я, завершая вызов до того, как Шей войдет во вкус. Она классная, в определенных дозах. Но прямо сейчас мне нужно сосредоточиться на работе. Мне нужна тишина. Еще три часа, и мы с Бифом уйдем отсюда.

Отметимся об уходе. Пойдем домой. И притворимся, что живых не существует.

Я на середине следующей папки, когда слышу их.

Парни. Слишком громкие, слишком непринужденные, их голоса эхом разносятся по коридору, словно они здесь хозяева.

Я стискиваю зубы.

Бригада парамедиков. Ну конечно.

Двери распахиваются, и входят они. Бреннан идет первым, весь такой развязный и шумный, смеясь над чем-то, что не было смешным до того, как он это сказал. За этот месяц он подкатывал ко мне как минимум четыре раза. Я не давала ему ни единого повода продолжать.

А потом заходит он.

Тот, что посимпатичнее.

Я не хочу замечать этого. Правда не хочу.

Я видела его раньше, один или два раза, обычно ночью, когда заступала на позднюю смену. Он недавно здесь. Кажется, его зовут Коул. Он выше Бреннана, и шире в плечах. Волосы светлее, растрепанные, как будто он провел по ним рукой.

Парни все еще смеются и болтают, будто это помещение, в котором они находятся ничего не значит.

Я медленно закрываю папку и выпрямляю спину.

Посмотрим, как быстро я смогу испортить им настроение.

Бреннан на середине истории о том, как вытаскивал из каяка парня, который не умел плавать. Его голос отскакивает от стен, наполняя комнату напускной бравадой, которую я игнорирую уже несколько месяцев. Но другой — Коул — заговаривает первым.

— Эй, у нас тут для тебя кое-кто есть, — говорит он слишком непринужденно.

Я не поднимаю глаз. В этом нет нужды.

— Имя? — спрашиваю я, перелистывая на чистую страницу.

— Тимоти Джей Эштон. Автомобильная авария. Седьмое шоссе.

В голосе Коула появляется что-то более мягкое. Я слышу это, но мне все равно. В этой работе важно оставаться максимально отстраненной. Я усвоила это на горьком опыте.

Я обхожу каталку, проверяю бирку, поднимаю глаза — всего на секунду — и снова вижу его, на этот раз ближе.

Коул. Он выше, чем я думала. Широкоплечий. Крепкий, в форме пожарного-парамедика.

У него на щеке пятно — грязь или кровь, я не спрашиваю.

Но именно его глаза заставляют меня замереть. Ореховые, с маленькими золотистыми крапинками, которые не должны быть такими теплыми в таком холодном месте. И он изучает меня так, будто я какое-то уравнение, которое он пытается решить.

— Ты в порядке? — его голос ниже, чем я помню.

— Я в порядке. — Я сохраняю ровный тон. Профессиональный. — Это моя работа. А ты?

На лице Коула что-то мелькает — возможно, веселье. Он склоняет голову, и я ненавижу то, что замечаю линию его челюсти, его губы.

— Конечно. В смысле, я не провожу свои дни, тусуясь с трупами, но я справляюсь.

Бреннан прыскает от смеха, который эхом разносится по помещению.

Я позволяю тишине затянуться. Один удар сердца. Два.

Это место — мое место — не просто холодная сталь и химический запах. Оно священно. Это последняя остановка для людей, которые заслуживают уважения. И я никому не позволю относиться к нему как к комедийному клубу.

— Вы ошиблись комнатой для шуток, — слова звучат резче, чем я планировала, когда я с щелчком захлопываю папку.

Бреннан тихо присвистывает, уже устанавливая каталку на место.

Почти сформировавшаяся улыбка Коула меркнет. Лишь на секунду на его лице мелькает что-то еще, прежде чем он берет себя в руки.

— Если вы закончили, — говорю я, отворачиваясь, — у меня есть реальная работа.

Парни колеблются. Я чувствую, как они переглядываются у меня за спиной. Затем Бреннан хлопает Коула по плечу, направляя его к двери.

— Я же говорил, — шепчет Бреннан так, чтобы я слышала. — Настоящая Ледяная Королева.

Дверь закрывается, обрывая то, что мог бы ответить Коул.

Я выдыхаю. Медленно. Контролируемо.

Кофе. Вот что мне нужно.

Не сон. Не комфорт. Просто кофеин. Черный, горький, достаточно горячий, чтобы ошпарить язык и напомнить мне, что я все еще держусь на ногах.

Я выбрасываю перчатки, хватаю худи и свищу Бифу. Он не двигается. Даже ухом не ведет.

Предсказуемо.

Наверное, ему снится белка.

В коридоре прохладнее, чем в морге. Я продолжаю идти, пока не слышу гул кафетерия.

Уже довольно поздно, так что большинство людей разошлись, осталось лишь несколько отставших, хватающих то, что осталось, прежде чем линия раздачи закроется. Парочка медсестер смеется за столиком так, словно не они только что отработали двенадцатичасовую смену.

Я опускаю голову, направляясь к стойке. Цель одна: кофе. И, может быть, какая-нибудь выпечка, которая не подверглась атаке чужих отпечатков пальцев. И тут я вижу его.

Последний буррито для завтрака. Завернутый, золотистый, он все еще лежит под тепловой лампой, словно маяк.

Я тянусь к нему, как и кое-кто другой.

Наши пальцы соприкасаются.

Я поднимаю глаза.

Коул.

— Да ты, должно быть, шутишь, — бормочу я.

Он усмехается, поднимая буррито.

— Полагаю, у нас одинаковые вкусы.

— Разве что в еде.

Он смеется, как будто это забавно. Как будто я забавная.

Повар на раздаче кричит: — Она наконец-то заговорила с тобой, Коул?

— Едва ли, — отвечает он, посмеиваясь. — Но так тоже неплохо.

Я ненавижу это. То, как все расцветают рядом с ним.

Уборщик машет ему рукой. Медсестра на другом конце зала улыбается. Кассир называет его по имени и отпускает какую-то шутку, которую я не улавливаю. Я потягиваю свой кофе, горький и горячий.

— Если хочешь… — Его глаза встречаются с моими. — Буррито твой.

— Оставь себе. Может, хоть помолчишь, пока будешь его есть.

Коул делает шаг ближе, его губы растягиваются в ленивой усмешке.

— Ты всегда такая веселая, или только со мной?

Легкая дрожь пробегает по моему телу от низкого звука его голоса, такого насмешливого и дразнящего.

Я поднимаю взгляд.

— Я не бываю веселой.

— Да. — Его взгляд вспыхивает. — Я начинаю это понимать.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но Коул окликает меня.

— Тебе не обязательно ненавидеть всех, кто с тобой заговаривает.

Я замираю.

— А тебе не обязательно очаровывать всех так, словно это твоя работа.

Его улыбка меркнет, всего на секунду.

Отлично.

Последнее, что мне нужно, это еще один парень, который думает, что сможет меня исправить. Или, того хуже, заставить меня что-то почувствовать. Особенно такой, как он. Он может забрать свои широкие плечи, подтянутый живот и комплекс спасателя куда-нибудь в другое место. Желательно очень, очень далеко от меня.