ГЛАВА 59

Исадора

Маленький пластиковый контейнер, наполненный прахом моей матери, стоит в песке рядом со мной, пока я прикладываюсь к бутылке «Boone’s Farm», которую стащила из заначки тети Мидж.

Я взяла лишь малую часть праха, чтобы развеять его над океаном — в том единственном месте, где моей маме наверняка понравилось бы оказаться. Это место — небольшая бухта, куда тетя Мидж приводила меня купаться, когда я только приехала в Темпест. Вдали от всех туристов и любопытных глаз, крошечный кусочек рая, который принадлежал только нам.

— Помнишь ту ночь, когда мне было восемь? Мы с тобой прибежали к океану, плюхнулись в песок, и ты впервые дала мне попробовать клубничный «Boone’s». Ты сказала, что он твой любимый, потому что напоминает о жарких летних ночах и закатах в бухте Темпест. А потом мы разделись до белья и нырнули в волны, чтобы поплавать ночью. — глядя на розовый алкоголь в бутылке, я улыбаюсь. — Думаю, это был мой любимый момент с тобой. — заходящее солнце окрашивает поверхность воды в яркие цвета; я делаю глоток и втыкаю бутылку в песок рядом с собой.

Я подхватываю контейнер с прахом и подцепляю крышку, стараясь не просыпать содержимое раньше времени. Закатав синие джинсы до икр, я захожу в воду, позволяя волнам разбиваться о мои щиколотки. Вытянув руку в сторону, я рассыпаю прах в неглубокую воду вокруг себя и наблюдаю, как он собирается на поверхности, а более крупные фрагменты оседают на песок.

Через секунду стайка крошечных гольянов собирается вокруг меня, обгладывая мелкие частички останков моей матери.

Чертовы рыбы едят её.

Спустя пару минут меня окружает плотное кольцо рыбешек, пирующих тем немногим, что еще плавает на воде, и из моей груди вырывается смех. Я наклоняюсь вперед, смеясь так сильно, что боюсь обмочиться. Пять минут кряду истерический хохот сотрясает меня, и я позволяю ему полностью поглотить себя.

Мама бы тоже смеялась, я в этом уверена. Если и было что-то, что мы действительно разделяли, так это любовь к макабрическому юмору. Черный юмор — она была достаточно дерзкой, чтобы смеяться там, где другие предпочли бы промолчать. Возможно, это одна из тех вещей, за которые я её любила.

В считанные секунды прах поглощен, и стайка рассеивается, уплывая на глубину.

Вздохнув, я смотрю на океан и думаю о том, как это, должно быть, невероятно — закончить свой путь в крошечных рыбьих животах. Навсегда стать частью моря.

***

В бутылке осталось около трех четвертей, и я выбрасываю остатки в одну из ближайших урн, после чего забираю свою обувь с песка. Последний час я просидела здесь, раздумывая, что делать дальше, теперь, когда все недостающие кусочки пазла у меня в руках.

Тогда, когда мать была беременна мной, Бойд, по-видимому, готовился к своему первому баллотированию в мэры. У него была жена, дочь, вся жизнь, выстроенная вокруг фасада добропорядочного человека. Роман с одной из учениц, закончившийся беременностью, разнес бы всё это в щепки. Это уничтожило бы его политические перспективы и, возможно, его брак.

Но что теперь?

Теперь, когда жена ушла от него, карьера разрушена каким-то скандалом, о котором упоминала тетя Мидж, а дочь мертва — испытывает ли он всё ту же ненависть ко мне? Буду ли я для него всё так же нежеланна?

И стоит ли мне вообще иметь дело с человеком, который когда-то угрожал моей матери, требуя избавиться от меня?

Я иду по тропинке к дому, теплый морской воздух оседает соленой дымкой на моем лице. Услышав звук мотора, я оборачиваюсь и вижу, как рядом со мной притормаживает машина. Из окна на меня смотрит Патрик Бойд с сияющей дружелюбной улыбкой, как и всегда.

Интересно, знает ли он, кто я. Видит ли он в моем лице свои черты?

— Подвезти? — спрашивает он через опущенное стекло.

— Нет, я как раз иду к тете Мидж. Но всё равно спасибо.

Машина останавливается окончательно, заставляя и меня замереть. Я вижу, как он выходит из салона.

— Иса, нам нужно поговорить. — тон его голоса изменился, в нем появились нотки признания. Это совсем не тот человек, которого я встречала несколько раз до этого. Не тот, что привык к лоску и фальши. — Я знаю… кто ты. Кто мы друг другу. И я просто хочу сказать, каким же я был глупым, эгоистичным ублюдком тогда. — обойдя машину, он скрещивает руки на груди и опирается на капот. — Я был напуган, а твоя мама… она была такой юной. Но невероятно красивой, умной и веселой. — улыбаясь, он смотрит вдаль, словно погрузившись в воспоминания. — Мы не подходили друг другу. Но всё же, мне не следовало её пугать. Я чувствую, что всё случившееся — моя вина. И я хочу всё исправить.

В глубине души шевелится какое-то гадкое чувство, приказывающее мне бежать, но оно подавляется искренностью его тона. Пугающе, насколько искренне это звучит.

Но я — девчонка с улиц. И я всегда доверяю нутру.

— Откуда вы узнали, что я здесь?

— Твоя тетя сказала мне, где тебя искать.

Брехня. Тетя Мидж не сказала бы даже агенту ФБР, где я, а уж этому типу — тем более.

— Послушайте, мне правда пора. Тетя Мидж ждет меня. У неё запланирован ланч.

— Я с удовольствием подброшу тебя, и мы поговорим по дороге.

— Я ценю это, но мне нужно время, чтобы всё переварить. — я и сама не сразу замечаю, что пячусь от него, пока не упираюсь ногой в ограждение.

Сжав губы, он кивает.

— Конечно, нужно. — он заводит руку за спину, и в моей голове что-то щелкает. Предупреждение.

Беги.

Я разворачиваюсь на пятках и бросаюсь вперед.

Сзади раздается хлопок, и боль взрывается в моей лодыжке — раскаленные белые полосы прошивают ногу. Хриплый крик вырывается из груди, когда я рухну на землю. Я подтягиваю колени и вижу кровь, сочащуюся из темно-красной дыры, в которой белеет осколок кости. Каждая мышца в моем теле дрожит от прилива адреналина; я смотрю, как кровь стекает по коже и впитывается в песок. К горлу подступает тошнота, руки становятся ледяными и липкими, я сглатываю горькую желчь.

— О Боже, о Боже, о Боже.

Услышав приближающиеся шаги, я ползу в противоположную сторону, отталкиваясь одной здоровой ногой.

— Помогите! Кто-нибудь! — Впиваясь ногтями в песок, я тащу себя вперед, тело горит от паники.

— Прости, я не хотел этого делать. Но у меня не было выбора. Ты такая же упрямая, как твоя мать. — он лезет в мой карман, вытаскивает телефон и швыряет его в сторону океана.

Его руки обвивают меня под мышками. Когда он пытается меня поднять, я вцепляюсь ногтями в его кожу и снова кричу:

— Пожалуйста, помогите мне!

Здесь никого нет. Только обрывы, тихий шелест деревьев и далекий шум прибоя.

Вот где я умру. Стану кормом для рыб, как и моя мать.

— Замри, или клянусь богом, я нажму на курок. — волна облегчения захлестывает меня при звуке знакомого голоса. Я оборачиваюсь и вижу мистера Гудмана, направляющего пистолет на Бойда. — А т-т-теперь опустись на колени и р-р-руки за спину. Чтобы я их видел.

Глаза Бойда полны злобы, он не сводит с меня взгляда, отпуская меня и опускаясь на колени.

Я отползаю от него как можно дальше, всхлипывая, когда боль от пули в лодыжке вспыхивает с новой силой.

— Дави на рану, Иса. Зажми её. — Мистер Гудман на долю секунды переводит взгляд с Бойда на мою ногу, и в этот момент Бойд извивается, как змея, швыряя в воздух пригоршню песка. — Ах, черт! — зажмурившись, Гудман отшатывается назад. — Беги, Иса!

Ужас снова разрывает меня изнутри. Я перекатываюсь на живот и пытаюсь встать.

Позади раздается пронзительный крик, который тут же обрывается, а затем слышится тяжелый глухой удар.

Не оглядывайся, — приказывает мне рассудок. Я переваливаюсь через ограждение и скатываюсь по песчаному склону. Лодыжку пронзает агония, в груди жжет от нехватки воздуха. Прятаться негде. Только бесконечные дюны на мили вокруг, но я продолжаю путь, тяжело пробираясь по мягкому песку, который забивается в рану. Грохот сзади заставляет меня резко замереть. Я оборачиваюсь и вижу машину Бойда, которая несется прямо на меня по песку.

О мой бог!

Крик рвется из меня, звеня в ушах. Я ковыляю вперед, отчаянно пытаясь игнорировать мучительную боль при каждом шаге. Ноги заплетаются, и я влетаю лицом в землю.

Машина останавливается, я судорожно пытаюсь снова подняться. Стоит мне выпрямиться, как нога выскальзывает, и я ударяюсь плечом о песок. Шершавая поверхность сдирает кожу, когда меня волокут назад; я брыкаюсь, и боль прошивает лодыжку в тот же миг, когда она входит в контакт с чем-то твердым.

— А-а, блять! — кричу я. Бойд хватает меня за обе ноги и тащит за голени. Я пытаюсь за что-нибудь уцепиться, но под пальцами только мягкий песок. Схватив пригоршню, я швыряю её в него, используя его же метод против Гудмана, но он отворачивается, продолжая тащить меня за собой.

Оказавшись у машины, он отпускает мои ноги.

Приподнявшись на локтях, я пытаюсь перевернуться, но вспышка сбоку становится единственным предупреждением перед тем, как удар по челюсти заставляет мои зубы клацнуть. Еще один удар откидывает мою голову в сторону, и я лежу в дезориентации, глядя на свое отражение в хромированном колпаке колеса.

Челюсть ноет, я усиленно моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд.

— Должен признать, вы, молодые сучки, просто так не сдаетесь. Та, последняя, тоже боролась.

Это он убил Нелл. Это был не Люциан и не «Schadenfreude». Это был мой отец.

Мир сужается до крошечной точки и поглощает меня целиком.

ГЛАВА 60

Люциан

Мой телефон завибрировал. Я взглянул на экран и нахмурился, увидев номер Фридриха. Он редко звонит мне по пустякам, так что, полагаю, дело важное. Я ответил на третий гудок.

— Люциан, я только что говорил с нашим связным, который контактировал с мистером Бойдом. Похоже, ты ошибался насчет его отпрысков. Существует один внебрачный ребенок, который может представлять интерес для нашего исследования.

Меня это не удивило. У Бойда было полно интрижек во время брака. Наверняка обрюхатил какую-нибудь шлюху.

— И что это значит теперь? — спросил я.

— Это значит, что ее стоит рассмотреть, учитывая происхождение. Она молода, но у нее уже есть своя история. Ее мать была студенткой Бойда и, судя по всему, недавно скончалась.

Студентка Бойда. Значит, местная.

— И кто это, если не секрет?

— Ее зовут Исадора Куинн. Я хочу привезти ее в Институт. Провести тесты. Как минимум, подтвердить отцовство.

Мать твою, сука. Мышцы свело от напряжения, я сжал руку в кулак при одной мысли о том, что Фридрих доберется до Исы. Они запрут ее и будут изучать как подопытную свинку, как изучали меня. Или того хуже — она станет как Мелоди Лахлан, что раскачивается в углу над кучей мертвых птиц.

— Она уже у вас?

— Нет. Пока нет. Он упомянул, что свяжется с нами, как только поговорит с девчонкой. Тем временем я отправил человека в Темпест-Коув, чтобы забрать ее, как только мы получим сигнал.

— И вы еще не получали от него вестей?

— Пока нет. Подозреваю, он встречается с ней прямо сейчас.

Встречается с ней. Контактирует. Я лично прикончу этого ублюдка.

— Вы случайно не знаете, где именно?

— Нет. К сожалению, не знаю.

Я провел ладонью по лицу и внутренне застонал.

— Спасибо за новости, Фридрих. Жду дальнейших сообщений.

— Разумеется.

Я повесил трубку и тут же набрал Рэнда, не дав ему даже поздороваться.

— Мне нужен номер Гудмана. Живо.

— Да, конечно. Хотите, чтобы я связался с ним?

— Нет! Номер мне нужен сейчас же!

Пока он диктовал цифры, я записывал их на листке бумаги, и как только закончил — сбросил вызов.

Я набрал номер.

Тишина, только длинные гудки.

Никто не отвечает.

Я набрал снова.

Гудки, гудки...

— Сука! — Адреналин ударил в голову, я вскочил из-за стола, лихорадочно листая приложения в телефоне. Открыл трекер, привязанный к браслету Исы, который я отдал следователю в конце нашей встречи. Мигающая точка скользила по шоссе штата — этот козел был в движении.

Дзынькнул лифт. Я поднял взгляд на Рэнда, который торопливо вошел в кабинет.

— Вы звучали встревоженно, мастер. Все в порядке?

— Ни черта не в порядке. — Я достал из ящика стола пистолет. Заткнув оружие за пояс, я схватил телефон, заметив, как расширились глаза Рэнда. — Звонил Фридрих. Они заинтересовались Исой.

— С чего бы это?

— Она, оказывается, моя невестка. — я обогнул стол и зашагал к лифту. — Как наш связной упустил эту деталь?

— В ее свидетельстве о рождении не был указан отец, — бросил он мне в спину, когда я проходил мимо. — Хозяин, я велю Макаио подать машину.

— Пусть едет следом, если хочет, но мне нужно что-то побыстрее.

ГЛАВА 61

Исадора

Землистый запах пропитывает всё вокруг, я чувствую его привкус на языке, когда сознание медленно выплывает из черной пустоты. Тяжелый глухой удар заставляет меня вздрогнуть и прийти в себя. Я открываю глаза: вокруг тьма и деревья, и только пятно света от прожектора над головой выхватывает клочок земли. В щеку впивается дорожная пыль и песок.

В голове густой туман и невыносимая, пульсирующая боль. Зажмурившись, я пытаюсь поднять руку, но не могу пошевелить и пальцем. Руки заломлены за спину и туго стянуты веревкой — или чем-то похожим, что больно впивается в запястья. Ноги тоже не слушаются; опустив взгляд, я вижу белый нейлоновый шнур, обмотанный вокруг щиколоток.

Накатывает паника, мышцы становятся холодными и деревянными.

Сзади снова раздается глухой звук. Я перекатываюсь через связанные руки и вижу Бойда: он с силой вгоняет лопату в землю. Куча грунта рядом с ним красноречиво говорит о том, что он копает яму.

Крик вырывается из моей груди, я извиваюсь, пытаясь высвободить руки.

— Помогите! Кто-нибудь, помогите мне!

Бойд замирает, с кряхтением поднимает полную лопату земли и бросает ее в кучу.

— Кричи сколько влезет. Здесь тебя никто не услышит.

Я кричу снова, еще громче. И еще. Кажется, я кричу целую вечность, пока голос не садится, а в горле не вскипает сухой кашель.

— Я же сказал. Тебя никто не услышит.

Всё еще как в тумане, я утыкаюсь лицом в землю, судорожно хватая ртом воздух.

— Зачем... ты... это делаешь?

Он вонзает лопату в землю и, закатав рукава рубашки, вытирает пот со лба.

— Скажи мне, Иса, ты что-нибудь понимаешь в политике? — спрашивает он, направляясь к багажнику своей машины. Откинув крышку, он заглядывает внутрь и переводит взгляд на меня, будто действительно ждет ответа.

Я молчу.

— Это самая азартная игра в моей жизни. Грязный матч между тобой и публикой. Каждый ход решает, победишь ты в итоге или проиграешь. Ошибаться нельзя, потому что, давай признаем, люди — те еще неблагодарные ублюдки. — он ныряет в багажник и вытаскивает частного детектива на край. Вид его безжизненных, стеклянных глаз, уставившихся на меня, пока половина тела свисает из машины, вызывает приступ тошноты. Бойд переваливает тело через край, и оно мешком падает на землю. — Когда твоя мать рассказала мне о тебе все те годы назад, я был на пике успеха. Пожалуй, это были лучшие годы моей жизни, если быть честным. — схватив детектива под мышки, он тащит его к разверзнутой пасти ямы.

За спиной я лихорадочно перебираю пальцами веревку, пытаясь нащупать узел, чтобы его ослабить.

Бросив тело рядом с неглубокой могилой, Бойд замирает, упершись руками в бедра и пытаясь отдышаться.

— Известие о ее беременности было сродни удару, выбившему меня из игры. Этот город никогда не простил бы обожаемого учителя, тренера и будущего мэра, который трахнул свою ученицу и обрюхатил ее.

— Тебе следовало подумать об этом до того, как ты распустил свои грязные руки.

Усмехнувшись, он опускается на колени и толкает детектива в яму.

— У меня всегда была слабость к молоденьким девочкам. Узкие, розовые, иногда совсем еще гладкие... Это мой криптонит. Единственный порок, от которого я не смог бы отказаться, даже если бы пытался. — он хватает лопату, а мои пальцы сводит судорогой, пока я пытаюсь содрать ногти о слишком тугой узел. — Помню, как впервые зажал ее в раздевалке. Это было после тренировки. Она всегда ждала, пока остальные девчонки уйдут, чтобы переодеться. — зачерпнув землю, он бросает ее на тело детектива. — Она была более... взрослой, поэтому всегда... стеснялась. И не без... причины. — его голос прерывается от тяжелой работы, пока он хоронит свою жертву. — Ее грудь... была как искусственная... такая идеальная.

— Ты больной. И просто омерзительный ублюдок!

Он замирает, выпрямляется и улыбается мне.

— Неужели? Похоже, твоему кавалеру тоже нравятся молодые девчонки. Он ведь не намного моложе, чем был я тогда.

Он не был моим учителем и тренером, а мне не шестнадцать, но я не собираюсь спорить с этим сумасшедшим психопатом.

— Не то чтобы я его винил... — Бойд с натугой сбрасывает последнюю порцию земли в яму. — если бы ты не была моей дочерью, я бы и сам не отказался от твоей узкой задницы.

От этой мысли к горлу подступает желчь, я плотно сжимаю губы, чтобы меня не вырвало.

Глядя на могилу, я тяжело дышу носом, стараясь подавить подступающую истерику.

— Что ты собираешься со мной делать?

Он отшвыривает лопату в сторону леса и потирает ладони.

— Ты мой билет к власти. Иронично, не правда ли? Дочь, которая едва не разрушила мою карьеру, теперь единственная, кто может ее спасти.

— Как?

— Когда тебя вышвыривают с политической арены и изменчивая толпа отворачивается, вернуть тебя в игру могут только деньги и влияние. На данный момент у меня нет ни того, ни другого. — уперев руки в бока, он глубоко вдыхает, оглядываясь по сторонам. — Раньше это были мои владения. Мое королевство. Теперь всё иначе. Но с правильными связями и силой за спиной я смогу прибрать к рукам весь этот чертов штат. И Люциана Блэкторна в придачу.

— Какое отношение это имеет ко мне?

— Я знаю кое-кого, кому будет очень интересно с тобой познакомиться.

Сердце колотится в груди, когда он смотрит на меня этой своей отрепетированной улыбкой злобного политика.

— Кому?

— Неважно. Ты его не знаешь. Но он, пожалуй, единственный человек, которому твой бойфренд не посмеет перейти дорогу. — когда он делает шаг ко мне, я жалко пытаюсь отползти назад. Он опускается на колени рядом, и когда тянется, чтобы коснуться моих волос, я резко отворачиваюсь. Всё мое тело дрожит от ярости и страха. — Я так понимаю, многие из этих людей любят молоденьких не меньше моего. Когда они закончат тыкать в тебя пальцами, уверен, у них найдется немало неординарных тестов. — погладив меня по голове, он внезапно наматывает прядь на кулак и резко дергает, отчего кожу на черепе обжигает болью. — Они будут проверять твой болевой порог так, словно ты подопытная крыса в блендере.

— Он найдет тебя. — мой голос срывается от слез, которые я не дам ему увидеть, чтобы не доставлять удовольствия. — Люциан убьет тебя.

— Люциан склоняет голову перед «Коллективом». Если я окажусь им полезен, моя жизнь станет куда ценнее твоей.

По словам Джулии, Люциан никогда не разделял идеологию «Schadenfreude», но он всё равно их спонсирует. Что, если Бойд прав?

Что, если преданность Люциана сильнее, чем его чувства ко мне?

ГЛАВА 62

Люциан

Двигатель ревет, когда я поддаю газу. Точка на трекере замерла в глухой части острова. Лесистая местность с хижинами, которые местные иногда сдают в аренду.

Вот тебе и доверие частному детективу.

Мне следовало знать, что его интересы будут корыстными. Я просил его связаться со мной, если что-то покажется подозрительным, но в нем, должно быть, проснулся ищейка, который увидел в этом шанс прихлокнуть одного из плохих парней в одиночку.

В нескольких милях позади Макаио на Бентли изо всех сил пытается не отстать. Мой адреналин зашкаливает; если я доберусь до глотки Бойда, то могу просто сломать ее по неосторожности.

В черепе пульсирует боль, за глазами вспыхивает белый свет. Я трясу головой, растирая висок основанием ладони.

Только не сейчас.

Впрочем, неудивительно, что меня накрыла мигрень: у Бога паршивое чувство юмора, и разве есть время лучше, чтобы зрение поплыло, чем когда ты несешься на скорости сто пятьдесят миль в час?

Сквозь марево и белый туман я концентрируюсь на сплошной желтой линии, отделяющей меня от встречки.

Еще один разряд тока прошивает череп.

Раз-и-два, три-и-четыре...

Пульсирующая боль оседает глубоко внутри, я двигаю челюстью в отчаянной попытке заставить ее уйти.

Я сосредотачиваюсь на мыслях об Исе. Ее улыбка. Звук ее голоса. Мягкая кожа под моими пальцами.

Расслабься.

Муть по краям начинает обретать четкость, боль растворяется. Воздух в легких становится разреженным, и я выдыхаю, когда ясность возвращается.

Оранжевое сумеречное небо сменяется густой тенью деревьев. Я еще раз проверяю телефон — точка не сдвинулась. Судя по всему, до цели около мили. Я притормаживаю и замечаю указатель «Уитмен Вудлендс». Свернув на узкую дорожку, я гашу фары. Гравий хрустит под шинами, пока я медленно качусь по неприметному пути. Не доезжая до хижин, я сворачиваю с дороги, глушу Бугатти и ставлю на паркинг.

В полумиле впереди ряд хижин погружен во тьму, и только перед одной припаркован одинокий автомобиль. Я крадусь через лес, стараясь держаться в тени. Коснувшись пистолета, заткнутого за джинсы, я пробираюсь сквозь заросли, но замираю, почувствовав легкую вибрацию телефона на бедре. Вытащив его, я бросаю взгляд на мигающую точку и останавливаюсь. Пользуясь тусклым светом экрана, я направляю его вниз, осматривая землю. Впереди замечаю кучу земли. Подойдя ближе, я вижу кончики пальцев, торчащие из свежей могилы.

Полагаю, это наш частный детектив.

Спрятав телефон, я продолжаю путь к хижине, осторожно огибая ореол света от прожектора. Достигнув южной стены, я прижимаюсь к ней и прислушиваюсь, пытаясь уловить голоса внутри.

Тишина.

Пригнувшись, чтобы меня не заметили, я заглядываю в окно и вижу Ису. Она привязана к кровати, все конечности растянуты к четырем столбикам. Мое внимание привлекает белая марля на ее лодыжке, пропитанная чем-то похожим на кровь. Рот заклеен серебристым скотчем, она извивается на кровати в отчаянной попытке освободиться.

Выхватив пистолет, я передергиваю затвор и, держа оружие наготове, обхожу дом, поднимаясь по ступеням к переднему окну. Осмотр остальной части дома не дает никаких признаков Бойда. Только скудная мебель и открытая кухня. Осторожно повернув ручку единственной двери, я толкаю ее, морщась от пронзительного скрипа ржавых петель.

Иса на кровати замирает. Из-за угла видны только ее ноги. Я пробираюсь к задней комнате.

— Не двигаться. — знакомый голос доносится сзади. Я замираю, продолжая держать пистолет перед собой. — Передай пистолет назад.

— Если ты отдашь ее им, ты больше никогда ее не увидишь.

— Отдай. Мне. Чертов. Пистолет. — в тоне Бойда всегда сквозила напускная доброжелательность, и враждебность, исходящая от него сейчас, звучит непривычно. — У меня есть пуля с твоим именем, Люциан. Мне нужно только нажать на спуск.

Из другой комнаты доносятся приглушенные крики Исы — она слышит наш разговор.

Холодная волна адреналина пульсирует во мне, пока секунды тикают до момента, когда этот ублюдок потеряет терпение.

— Это ты убил Нелл, верно?

— Эта мелюзговая сука просто не могла не совать свой нос куда не следует.

— Ты боялся, что она узнает правду об Амелии. И Рорке. И Исе.

— Она собиралась всё разрушить. Она рассказала этому чертову детективу всё. — слова со свистом вылетают сквозь его зубы.

— Откуда ты знаешь, что она ему рассказала?

— Как ты думаешь, кто нанял этого ублюдка?

Бойд был последним, кого я подозревал. Честно говоря, я бы скорее поставил на Фридриха, чем на этого козла.

— Зачем?

— Были вещи, которые мне нужно было знать. То, о чем ты мне не договаривал. А потом я узнал об Исе. О дочери, о которой я никогда не ведал.

— Так зачем ты отдаешь ее им? — я слегка поворачиваю голову, ловя его тень периферийным зрением в нескольких шагах позади. Пистолет направлен прямо на меня.

— Если бы я думал, что, разрезав ее на мелкие кусочки и подарив ее органы «Schadenfreude», я заслужу там место, я бы сделал это не раздумывая.

И я бы сделал то же самое с ним, если бы узнал, что он за этим стоит. Только я бы не утруждал себя подарочной упаковкой.

— Ты бессердечный ублюдок, Патрик. Больной и ненормальный человек.

— Говорит Дьявол Костяной Соли.

— Ты убил мать Исы?

— Дженни? А ты как думал? Что я буду стоять и смотреть, как эта наркоманская шлюха возвращается в мою жизнь, словно кошмарный сон?

Я-то думал, что у меня проблемы с женщинами. Этот парень — просто крестный отец хреновых решений.

— Убьешь меня, и они придут за тобой. Ты же это понимаешь?

— Мне не обязательно тебя убивать. Ты сейчас же отдашь мне пистолет.

— И с чего бы мне делать такую глупость?

— Потому что я знаю правду о твоей девчонке. Почему она вернулась в Темпест-Коув. Что на самом деле произошло в ту ночь на вечеринке.

— Ты не говоришь мне ничего из того, что я бы уже не знал. Хорошая попытка. — о том, что произошло на самом деле, я узнал из конверта от Рэнда, который накопал информацию через одного из наших многочисленных связных.

— Отдай пистолет.

— Пошел на хрен, Патрик.

— Ты и впрямь Безумный Сын. Отдай, мать твою, пистолет!

— Нет.

— Любишь ходить по краю между жизнью и смертью, да? Посмотрим, сколько ты там продержишься с пулей в черепе.

При звуке выстрела и звоне разбитого стекла позади я падаю на пол. Не знаю, кто стрелял, но это был не мой пистолет. Мучительный вскрик Патрика дает понять, что пуля достала его, а не меня. Я оборачиваюсь и вижу массивную фигуру по ту сторону разбитого окна рядом с дверью.

Макаио, готов поспорить.

Тяжелый удар сотрясает деревянные половицы. Я оглядываюсь: Патрик прижимает колено к груди, отползая к стене в другом конце комнаты. Когда наши взгляды встречаются, он тянется к выроненному оружию. Я стреляю, пуля проходит в сантиметрах от его руки, заставляя его отпрянуть.

— Сука! — цедит он, снова пытаясь схватить пистолет.

Секунду спустя я разворачиваюсь, и звучит еще один выстрел. Пуля пролетает над моей головой и врезается в стену, поднимая облачко гипсовой пыли.

Звук криков Исы, пробивающихся сквозь скотч, продирает до костей. Моя первая и единственная мысль — в нее попали. Тревога вспыхивает в жилах. В комнате эхом отдается еще один выстрел. Четвертый. Крики Исы становятся громче. Я пригибаюсь под очередным выстрелом и, даже не пытаясь оглянуться на Патрика, ползу по-пластунски в соседнюю комнату, чтобы добраться до нее.

Еще одна пуля проносится мимо, и обжигающая боль полосует плечо.

— Черт! — Я стискиваю зубы, игнорируя рану, пока не оказываюсь за дверью, отделенный от Бойда стеной спальни.

Крики Исы заставляют меня броситься к кровати, где она бьется в путах.

Я накрываю ее тело своим, чувствуя, как она вздрагивает при каждом новом выстреле. Патрик снова кричит, будто в него попали второй раз.

Наконец, звуки перестрелок стихают.

Услышав тяжелые шаги, я наставляю пистолет на дверь спальни. Мышцы расслабляются, когда в комнату входит Макаио с двумя пушками в руках.

— Босс? Вы в порядке?

— Зашибись. — отстранившись от Исы, я срываю скотч с ее рта и быстро осматриваю ее на предмет ранений. Единственная кровь, которую я вижу, — это пара капель с моего плеча на ее щеке и сочащаяся рана на щиколотке. Красная полоса на моем плече без входного отверстия говорит о том, что пуля лишь задела меня.

— Люциан, — шепчет она, задыхаясь, прежде чем разрыдаться. — Мне жаль. Прости меня.

— Тсс. — Я глажу ее по волосам и целую. — Всё будет хорошо. Успокойся, Иса.

Убедившись, что серьезных ран нет, я начинаю развязывать узлы. Стон из соседней комнаты заставляет меня замереть.

— Ты его не убил? — спрашиваю я Макаио.

— Вы сказали, что не хотите новых расследований, так что я всадил ему по пуле в каждую ногу. Но если хотите, я могу его добить. — он делает шаг в сторону человека, которому только что наподдали.

— Нет. — подхватив Ису на руки, я поднимаю ее. — Он ее отец. Он заслуживает чего-то получше.

Макаио открывает входную дверь хижины, и я замираю, увидев вдалеке свет фар. Прижавшись к стене, я прячусь от яркого луча, ползущего по подъездной дорожке, и киваю Макаио. Тот захлопывает дверь.

— Тебе конец, — слабый голос Бойда прерывается тяжелым дыханием. Он сидит, истекая кровью. — Я позвонил... им. Чтобы ее забрали здесь.

Стиснув зубы так, что челюсть сводит, я опускаю Ису на пол. Мысли лихорадочно сменяют друг друга: что делать?

— Хотите, я с ними разберусь? — Макаио вытягивает пистолет из кобуры. Я качаю головой.

— Нет. Ты спровоцируешь расследование, которое мне сейчас ни к чему.

Гадкий смех отражается от стен, заставляя мои мышцы напрячься. Я впиваюсь взглядом в Бойда — этот ублюдок явно пытается наделать как можно больше шума. Я резко киваю Макаио в сторону этого шумного подонка, и глухой удар кулака заставляет того замолчать.

Пригнувшись, чтобы выглянуть в окно, я вижу, что люди еще не вышли из машины.

— В задней комнате есть окно. Уводи их обоих отсюда.

У меня еще нет четкого плана, я знаю только одно: я уйду отсюда вместе с Исой.

Чего бы это ни стоило.

Иса крепко хватает меня за руку.

— Я остаюсь с тобой.

— Если они тебя найдут, ты можешь считать себя мертвой после того, что они с тобой сделают. Уходи с Макаио. — подцепив пальцем ее подбородок, я прижимаюсь своими губами к ее губам. — Быстро.

Макаио взваливает обмякшее тело Бойда на плечо, берет Ису за руку и ведет ее к задней комнате.

Дав им время скрыться, я распахиваю входную дверь. Перед домом стоят трое «Черных пиджаков» рядом с блестящим черным авто, припаркованным возле машины Бойда. В двоих я узнаю Доминика и Луиса. Не видел старейшин с тех пор, как они заходили ко мне в офис два месяца назад. Третьего я видел пару раз, но мы не знакомы. Высокий, мощный парень, который мог бы потягаться размерами с Макаио.

— Господа, — говорю я, выходя на крыльцо. — Рад снова вас видеть.

— Что ты здесь делаешь, Люциан? — спрашивает Доминик, перекатывая толстую сигару во рту и хватаясь за перила у подножия лестницы.

Я закрываю за собой дверь, чтобы заглушить любые звуки борьбы, пока Иса и Макаио выбираются через окно. Впрочем, старик со своим слуховым аппаратом всё равно вряд ли бы что-то услышал.

— Фридрих связался со мной. Попросил проверить звонок, который он получил от Бойда.

— Забавно... он просил нас проверить то же самое. Выглядит излишним.

Сохраняя невозмутимое лицо, я киваю.

— Возможно, он думал, что я доберусь до него первым.

— Доберешься? — сомнение в голосе Доминика действует на нервы.

Я мог бы выхватить пушку и рискнуть, перестреляв их всех на месте, но это оставит слишком много вопросов для Фридриха.

— Похоже, он сбежал вместе с девчонкой.

— С чего бы ему это делать, если он сам с нами связался? — голос незнакомца заставляет меня поднять взгляд. Он стоит рядом с Луисом, скрестив руки на груди.

Похоже, он еще не понял, кто я такой в этом «Коллективе», раз позволяет себе такой презрительный тон.

— У него давняя история домогательств к молодым девушкам. Возможно, она показалась ему слишком соблазнительной.

— Если ты не против, мы бы хотели взглянуть сами. — Доминик покосился на того здоровяка и коротко кивнул.

Когда этот придурок проходил мимо меня внутрь, он задел меня плечом. Мышцы обожгло диким желанием размозжить ублюдку череп прямо здесь.

Луис стоял поодаль от Доминика, молчаливый, как и всегда, и сверлил меня взглядом. В моей голове тем временем прокручивалось сразу несколько сценариев того, чем всё это кончится.

Этот качок стреляет мне в спину.

Они втроем затаскивают меня в машину.

Макаио выпрыгивает из теней, валит их всех, а мне потом приходится объяснять всё это дерьмо Фридриху.

Между нами тремя повисла неловкая тишина, пока незнакомец топал по хижине. Когда он появился снова, его глаза так и светились обвинением.

— Там внутри всё в крови.

— Да. Так и есть. Похоже, у Бойда вышла стычка с детективом, который за ним следил. Подозреваю, именно из-за него они оба и сбежали. — я кивнул в сторону неглубокой могилы, что чернела сразу за кругом света от прожектора. — Его останки найдете вон там.

Дергаными движениями оба старика развернулись. Луис, прихрамывая, подошел к указанному месту, после чего обернулся к Доминику и кивнул.

— Это всё очень мило, но тогда почему у тебя кровь на плече? — если я не прикончу этого ублюдка за спиной прямо сегодня, это будет чудом. — И раз уж на то пошло, почему его машина всё еще здесь, если он так спешил?

Я даже не потрудился повернуться к нему лицом, продолжая смотреть на Доминика.

— Его машину узнает каждый на этом острове. Учитывая его прошлые «подвиги», молодая девчонка рядом тоже привлекла бы внимание. Скорее всего, они забрали машину детектива.

— Нет. — он подошел вплотную, вторгаясь в мое личное пространство, и мои пальцы дернулись от непреодолимого желания выхватить пушку и рискнуть. — Я думаю, ты лжешь. Думаю, ты точно знаешь, где девчонка. И Бойд тоже.

— Мне как-то плевать на то, что ты там думаешь. — всё еще стоя к нему спиной, я поудобнее перехватил рукоять пистолета, заткнутого за пояс. — И я по-хорошему прошу тебя свалить, пока я не преподал тебе урок личных границ.

— Я бы посмотрел, как ты попробуешь...

— Хватит! — вынув сигару изо рта, Доминик глянул через плечо на Луиса и молча кивнул. Это могло значить что угодно, но я поставил бы на то, что это сигнал к моей смерти.

В тот момент, когда я заметил, как Луис достает пистолет из кобуры, я вцепился в свое оружие. Плечи свело от напряжения. Одним резким движением я развернулся ровно настолько, чтобы ствол смотрел прямо в ребра стоящему рядом верзиле.

Но прежде чем я успел нажать на курок, меня остановил негромкий хлопок выстрела. Пустое, ошарашенное выражение на лице здоровяка казалось слишком блеклой реакцией на дыру в черепе, отметившую путь пули. Его хватка на моем плече ослабла, а следом раздался тяжелый глухой удар — он рухнул на землю рядом со мной.

Я выдохнул и кивнул. Мышцы в груди наконец отпустило, и я перевел взгляд на двух оставшихся «Пиджаков».

— Что ж, это был интересный поворот событий.

— Честно говоря, мне глубоко насрать, зачем ты здесь и где девчонка. Считай, что мы никого из вас не видели. — Доминик прищурился, засовывая сигару обратно в зубы и затягиваясь. — Верно ведь, Луис?

— Никогда не любил этого ублюдка. — хриплый голос Луиса прозвучал настолько непривычно, что волна шока снова ударила по нервам. — Как и Бойда, если уж на то пошло.

Двое старых «Пиджаков» направились обратно к машине. Взявшись за ручку пассажирской двери, Доминик снова обернулся ко мне.

— Я пришлю чистильщика, чтобы прибрал этот бардак. И займись своим плечом, Люциан. Раны начинают гноиться, если их игнорировать.

ГЛАВА 63

Исадора

Я открываю глаза в полумраке комнаты и уставляюсь в потолок, где яркая, вычурная роспись с греческими богами в разгаре битвы отбрасывает отблески над головой. Оторвав голову от подушки, я хмурюсь, не узнавая обстановку, и осматриваюсь, пока не замечаю в углу темный силуэт — кто-то сидит там и смотрит на меня. Я часто моргаю, пытаясь продраться сквозь туман изнурения в голове.

— Где я?

— В моей спальне. — неподражаемый голос Люциана звучит как удар камертона, и облегчение, которое я чувствую, вызывает слезы на глазах. — Доктор Пауэлл извлек пулю из твоей лодыжки. Он дал тебе обезболивающее. Ты была в отключке целый день.

Когда я пытаюсь приподняться, руки встречают сопротивление. Я вытягиваю шею и вижу черные кожаные манжеты на своих запястьях.

От паники перехватывает дыхание, и я начинаю дергаться.

— Ты все время пыталась вырвать капельницу. Моя кровать — единственная, что оборудована фиксаторами.

Не знаю, почему сама мысль об этом меня так бесит, но я смотрю на него с нескрываемым презрением.

— Для твоих рабынь?

— Для тебя. Я приказал установить их для тебя в те выходные, когда просил тебя остаться.

— Чтобы держать меня в плену?

— Эта мысль промелькнула у меня в голове. — в его ответе нет ни тени юмора. Он подается вперед, опираясь локтями на бедра. — Если не считать лодыжки, как ты себя чувствуешь?

Этот вопрос заставляет меня горько усмехнуться. Как я себя чувствую? Зная, что мой отец — убийца, прикончивший мою мать? Тот, кто, скорее всего, всерьез намеревался убить и меня.

— Это трудно осознать.

— Согласен. Ты могла погибнуть. Одна шальная пуля — и всё.

Мои мысли быстро трезвеют от его серьезного тона, и тяжесть ситуации снова давит на меня.

— Как ты меня нашел?

— Браслет. Я отдал его детективу.

— Мне не следовало его снимать. — тупая боль пульсирует и в лодыжке, и в голове. Я поворачиваюсь на бок и вижу на тумбочке стоит стакан воды. — Это мне?

— Да. Там лежит таблетка, если понадобится. Но она тебя вырубит.

— Ты не мог бы меня расстегнуть? В пальцах уже покалывает.

Он смотрит на меня, словно колеблясь, и его слова о том, чтобы держать меня в плену, снова всплывают в памяти. Промедлив еще минуту, он поднимается с кресла, пересекает комнату и останавливается у кровати, проводя пальцем по моему виску.

— Я думал, что потеряю тебя. Это такая степень безумия, которую я больше никогда не хочу испытывать.

Еще мгновение он смотрит на меня, а затем расстегивает ремни на моих запястьях.

Я несколько секунд растираю раздраженную кожу, проводя пальцами по следам от оков, а затем тянусь к стакану. Холодная жидкость обволакивает сухую гортань и почти шипит, когда я глотаю.

— Он мой отец, — говорю я, глядя в стакан. — Он мертв?

— Нет. Я настоял на том, чтобы он остался в живых. Но обещаю, он больше никогда тебя не тронет.

Две недели назад я бы требовала объяснений: почему? Как? Я бы расспрашивала о группе, которая платит за пытки других. Но побывав во власти психопата, я поняла: есть вопросы, на которые не нужны ответы.

— Мне было так страшно. — поставив стакан на колени, я замечаю повязку на предплечье, где, должно быть, стояла капельница. — В тот момент, когда он притормозил рядом со мной на машине, я поняла: что-то не так.

— Конечно, поняла.

— Что?

— Большинство хищников обладают такими природными инстинктами. Так мы выживаем.

— Мы? О чем ты говоришь?

— Скажи мне кое-что, Иса... — Люциан медленно обходит кровать, ведя пальцем по одеялу, и останавливается напротив меня. Возможно, это лунный свет заставляет его глаза мерцать, как пламя, пока он смотрит на меня, обхватив пальцами изножье кровати. — Та ночь на вечеринке, когда те парни напали на тебя. Что было потом?

Холодок на затылке служит предупреждением, хотя я не уверена, о чем именно.

— Почему ты спрашиваешь меня об этом?

— Потому что я хочу услышать это из твоих уст.

Я рассказывала ему об этом несколько недель назад. Неужели он уже забыл?

— Я... я забрала подругу и отвезла ее домой.

— А дальше?

— Мы вызвали полицию.

На его лице появляется тень улыбки, полной недоверия. Улыбки, которая говорит о том, что он знает больше, чем я рассказала.

— Ты проскочила слишком далеко вперед. Вернись немного назад. Что случилось сразу после того, как ты отвезла Келси домой?

Паника расцветает в груди, пока я смотрю на него. Воспоминания той ночи выползают из своих герметичных ящиков, из крошечных отсеков, которые я выстроила в своей голове.

— Зачем?

— Рассказывай.

— Я... не... помню. — но я помню. В затянувшейся паузе образы в моей голове будто проецируются на стену за его спиной, прокручиваясь как кинопленка. — Я вернулась на вечеринку. Одна. И нашла Эйдена, Брэди и всех их друзей в домике у бассейна. Они пили и курили. Я чуть не задохнулась от облака марихуаны в воздухе.

— Зачем ты вернулась? — его голос кажется далеким, напоминая о днях, проведенных в кресле терапевта, когда тот копался в моих мыслях в поисках ответов. Причин, которые заставили бы меня сделать то, что я сделала.

— Я была в ярости. Я хотела высказать им всё в лицо.

— Неверно. Что ты сделала, когда нашла их в домике?

Что ты сделала?

Что ты сделала?

Слова тети Мидж эхом отдаются в голове.

— Я сказала Брэди, что... что хочу его. Только его. И он выставил остальных.

— И?

Что-то в моей голове умоляет не отвечать, но я всё равно это делаю, словно подчиняясь неведомой силе.

— Я сняла рубашку, чтобы показать, что я серьезно. И он снял штаны.

Люциан наклоняет голову и потирает челюсть.

— Ты хотела трахнуться с ним?

— Нет. — мои мысли всё еще запутаны в этом сне, вернее, кошмаре, вращающемся в голове. — Вид его тела вызывал у меня отвращение.

— Так что же произошло?

— Я опустилась перед ним на колени, будто собиралась взять его в рот. Он закрыл глаза. А я вытащила нож из заднего кармана. Я ударила его ножом. Снова и снова, я кромсала его пах. — я зажмуриваюсь, чтобы стереть это из памяти, но всё здесь, в моей голове. Крики. Ярость. — Я видела только кровь.

— В ту ночь Брэди пытался изнасиловать не Келси. Тебя.

Я всё еще сижу с закрытыми глазами и качаю головой, но правда в его словах слишком сильна для месяцев отрицания, служившего мне щитом. Потому что если бы — если бы — я хоть кончиком пальца коснулась этих опасных вод, неизвестно, какой урон я бы нанесла себе потом. В выпускном классе я хотела Брэди больше всего на свете, и когда он наконец проявил интерес, весь мой здравый смысл вылетел в чертово окно. Я стала статистикой. Очередным сюжетом из соцрекламы, предупреждающим девочек об опасности алкоголя на вечеринках. Только вместо того, чтобы Брэди выглядел злодеем, моя расплата сделала его святым в глазах окружающих, а меня — психопаткой.

— Именно показания Келси спасли тебя от тюрьмы, так ведь?

— Да. — я наконец открываю глаза, шумно выдыхая. — Она видела всё, кроме самой резни ножом.

— Расскажи мне про дядю Джорджа. Помнишь, как у него оказалось перерезано горло?

Опустив взгляд, я качаю головой.

— У меня был провал в памяти.

— Он выжил. Чудом, учитывая глубину пореза. Но его жена нашла нож в твоих руках.

Слезы дрожат перед глазами, размывая темно-серые простыни. «Не дергайся». Я слышу его хриплый голос у себя в ухе, чувствую запах пива, когда он срывал с меня белье. Кряхтение и стоны, от которых меня тошнило, пока он пытался прорвать мою плеву, слишком тесную для его размеров. Жжение. Боль. Вид его складного ножа на тумбочке рядом с деревянной лошадкой, которую он вырезал для меня. Ножа, который он всегда носил с собой и чистил им ногти.

— Он пытался причинить мне боль.

— Все они пытались. А если бы у тебя в руках был нож на днях, когда Бойд остановился рядом с тобой?

— Я бы порезала его.

Люциан обходит кровать и садится рядом со мной.

— Всю жизнь тебя высмеивали и считали монстром. — он проводит рукой по моей щеке и мягко приподнимает мой подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом. — А ты всего лишь защищала себя.

— Я не хотела никому причинять боль.

— Но мы делаем то, что должны.

— Я пыталась забыть. Я отчаянно пыталась всё это забыть, но... оно всегда там, Люциан. Всегда там. Прокручивается в голове снова и снова.

— Так будет всегда. Поверь, я знаю.

— Ты убил Амелию?

Отвернувшись, он вздыхает, и на мгновение его взгляд становится задумчивым.

— Да. За время нашего брака я убивал ее понемногу каждый день, когда не дарил ей любви. Но я не мог ей лгать. Даже в самом конце.

— Ты вообще способен любить? — это вопрос, который мне не следовало задавать, ведь мы сразу определили, что между нами. Услышать «нет» сейчас было бы равносильно удару в сердце, так что, возможно, с моей стороны это чистый мазохизм.

— Когда я понял, что Бойд забрал тебя, и увидел тебя привязанной к той кровати... беспомощной, напуганной... в голове была только одна мысль. Что любой, кто посмеет тебя коснуться, умрет долгой, медленной и мучительной смертью от моих рук. Мне было плевать, кто это или что. — его ладонь легла на мое горло, большой палец скользнул по линии челюсти и подбородку, демонстрируя право собственности. — Я бы душу дьяволу отдал за тебя. Если это, мать его, не любовь, то я не знаю, что это такое.

— Моя тетя говорит, что любовь — это когда ты пытаешься представить мир без человека и не можешь.

— Я чувствовал это лишь однажды. Когда мой сын умер у меня на руках. Я хотел последовать за ним, куда бы он ни отправился, потому что не мог вынести мира, в котором его больше нет. И с тех пор я почувствовал это лишь еще один раз.

— Когда? — осмеливаюсь спросить я.

— В тот день, когда ты сказала, что хочешь уйти. Уйти из этого дома. Из моей жизни.

— Тогда я тебя боялась. Теперь — нет.

Всё еще прижимая ладонь к моей шее, он наклоняется и накрывает мои губы поцелуем. Боже, как же мне не хватало этого чувства, его запаха, его вкуса на языке и в моей голове. Он будто оплел каждое нервное окончание в моем теле.

— Я хочу, чтобы ты осталась со мной, — говорит он мне в самые губы. — Ты ни в чем не будешь нуждаться, Иса. И я обещаю тебе: никто и никогда больше не причинит тебе боли.

— А что будет, когда я тебе наскучу? Когда азарт от запретного плода исчезнет?

— Невозможно. Тебе не может наскучить то, что необходимо для жизни. — его губы снова впиваются в мои, и он сжимает ладонь на моей шее ровно настолько, чтобы у меня перехватило дыхание.

Упершись рукой в его грудь, я прерываю поцелуй.

— Я хочу, чтобы ты отпустил Джулию. Соблюдай условия контракта, позволь ее дочери закончить учебу, но саму ее — отпусти.

— Сделаю. — его голос звучит так же решительно, как и выражение лица.

— И я хочу, чтобы ты ушел из «Schadenfreude».

— Если бы я мог, я бы сделал это сегодня же. Но уход поставит нас обоих под удар. Так уж вышло, что я посвящен в вещи, которые гарантируют, что я никогда не смогу просто так хлопнуть дверью.

Я убираю руку с его груди и отворачиваюсь.

— Значит, ты по-прежнему готов заключать сделки и трахать других женщин?

— Нет. Я больше не участвую в ритуалах. Только редкие встречи.

— А что будет, когда они решат, что этого недостаточно?

— Тогда мы доверимся нашим инстинктам, ты и я. — он проводит рукой по моим волосам и приподнимает мой подбородок. — Никто больше не причинит тебе боли. Даже я. Я этого не позволю. Ты голодна? — спрашивает он, нежно целуя меня в лоб.

— Умираю с голоду.

— Я принесу тебе поесть. Никуда не уходи.

— Здесь? В твоей спальне?

— Предпочла бы ковылять обратно в свою комнату?

— Не особо. Я просто... забудь.

— Вот и славно. Жди здесь.

После его ухода дверь щелкает. Я переворачиваюсь на кровати, вдыхая его запах, оставшийся на подушках. Тепло и безопасность этого места, а может, остаточное действие лекарств, погружают меня в зыбкий сон.

— Иса, проснись.

Услышав женский голос, я оборачиваюсь и вижу на стене тень, движущуюся гибким силуэтом. Она бросается ко мне, и пока я вжимаюсь в изголовье, в свете окна проступает лицо Лауры. Ее длинные серебристые волосы мягко лежат на плечах, а красные ободки глаз только подчеркивают глубокие черные провалы расширенных зрачков, поглотивших голубизну.

Ни трости.

Ни инвалидного кресла.

Никакой неуверенности в движениях.

— Что это такое? — я оглядываюсь, но Люциан еще не вернулся. — Я сплю?

Морщинистые губы растягиваются в улыбке.

— Я не нашла тебя в твоей постели, дорогая. Догадалась, что ты будешь здесь.

— В моей постели? Вы... Вам что-то нужно?

— Нет. — Ее взгляд смягчается, она наклоняет голову. — Мне просто нравится смотреть, как ты спишь. Я наблюдаю за тобой уже несколько недель. Как ты вздрагиваешь от кошмаров. Как сжимаешь нож под подушкой. Как шепчешь имя моего сына.

В комнате воцаряется хрупкая тишина, кажется, температура упала градусов на десять. Холодок снова пробегает по затылку, спускаясь вдоль позвоночника.

— Почему вы не...

— Не хромаю? — она чешет лицо, на мгновение теряя нить мысли, а затем переводит взгляд на мою лодыжку. — О, боже. Ты поранилась.

— Да. Мэр Бойд. Он выстрелил в меня.

Она ахает и кладет руку на мою лодыжку поверх одеяла, от чего у меня зубы сводит. То, как она ее изучает, заставляет меня подтянуть колени, и она снова смотрит на меня.

Стараясь не выдавать себя, я кошусь на дверь, ловя полоску света под ней, и жду, когда там появится тень Люциана.

— С вами всё в порядке?

— Полагаю, смотря у кого спросить. — закинув голову, она делает глубокий вдох. — Как странно, здесь совсем не пахнет сексом. Ты лежишь на его кровати в такой позе... он точно не мог устоять. — без своей обычной хромоты она почти подплывает ближе ко мне, и эта близость заставляет мои мышцы дрожать. — Такой узнаваемый аромат. Густой, дурманящий. Я отлично помню запах секса. Когда ты замужем за главным кобелем на острове, становишься кем-то вроде ищейки. Он трахал всё, на ком была юбка. И тебя бы со временем трахнул.

Я качаю головой, и она резко прижимает ладонь к моему лицу, лишая возможности пошевелиться.

— Он бы тебя трахнул. О да. Хотела бы ты этого или нет. Он трахнул Амелию всего через пару часов после Люциана. Как по-твоему она забеременела?

О боже. Спина каменеет, шок спиралью закручивается в позвоночнике.

— Рорк был сыном Гриффина?

Она убирает руку.

— Сначала я так не думала. Тест на отцовство показал, что отец — Люциан. Изначально мы просто проверяли, не от ее ли это собственного отца ребенок, раз уж у Бойда всегда была тяга к совсем молоденьким. Но позже я узнала, что генетика отца и сына во многом схожа. И только когда я потребовала расширенный тест, я узнала правду о Рорке. Этот ребенок в одну ночь превратился из прекрасного внука в пасынка.

Блеск в ее глазах меркнет, сменяясь чем-то темным, и в животе поселяется чувство ужаса.

— Вы убили его? Вы дали ему те таблетки?

Безумная улыбка не исчезает с ее лица.

— Знаешь, она ведь снова была беременна. Учитывая, что Люциан к бедной девочке даже не прикасался, как думаешь, кто мог быть отцом на этот раз?

— Вы его убили? — повторяю я, отчаянно желая знать правду.

— Она перестала пить таблетки. Не хотела навредить ребенку в утробе. — её взгляд становится отсутствующим, будто она заново переживает тот момент. — Нет ничего более коварного и решительного, чем оскорбленная женщина.

— Ответьте на вопрос.

— Я не могла вынести этого унижения. И бедный Люциан... верил, что Рорк его единственный сын. Это было уже слишком. В ту ночь я прокралась в комнату Рорка. Видит бог, этот ребенок всего боялся. Он и близко не подходил к кукле на тумбочке Амелии. — легкое касание ее пальцев к моей руке вызывает у меня стаю мурашек. — Я скормила ему таблетки. Я смотрела, как он задыхается. Его лицо стало бледным, как свежевыпавший снег. Когда Люциан вошел, я спряталась в шкафу мальчика. И через десять минут моему унижению пришел конец.

Звон разбитой посуды заставляет меня вскинуть голову к дверному проему. Там стоит Люциан, его руки сжаты в кулаки.

— Что ты наделала?

— То, что должна была. Ты думаешь, я не знала, куда твой отец вкачивал деньги? Что он так отчаянно пытался от меня скрыть?

— Ты убила моего сына.

— Твоего брата. Он не был твоим, Люциан.

— Он был моим гребаным сыном! Единственным, кого я когда-либо любил!

— Он бы разрушил твою жизнь. Она разрушала твою жизнь, и из-за него ты едва не погиб в ту ночь.

Сдвинув брови, он делает шаг в комнату.

— Я все эти годы пытался тебя простить. За то, что вынудила меня жениться. За то, что упекла в этот дерьмовый институт. — оскалившись, он подходит ближе. — Что ты сделала?

— В тот институт тебя поместил отец. Не я. Он слишком верил этому врачу. Они оба клялись, что со временем ты забудешь ту женщину.

Женщину? Амелию?

Кажется, до него начинает доходить. Он поднимает взгляд на Лауру, и его глаза темнеют от осознания предательства.

— Соланж?

Имя той женщины, которое Люциан произнес, когда у него были галлюцинации. Когда я спросила о ней, он ответил, что она не настоящая. Сказал, что это «другой недуг».

— От звука ее имени меня до сих пор тошнит. — Лаура морщится, будто ее и впрямь сейчас вывернет. — Я с самого начала знала, что от нее одни проблемы. То, как она крутилась перед тобой и твоим отцом.

— Она была настоящей. — в его голосе сквозит неуверенность, будто он сам не верит в ответ.

— Конечно, она была настоящей. Удивительно, как ты вообще повелся на всё это промывание мозгов.

Прищурившись, он смотрит на нее, его разум, кажется, теряется в невидимых образах.

— Ты... ты никогда не признавала ее существования.

— С чего бы мне признавать эту женщину? Она была для меня никем.

Он хмурится еще сильнее, опуская взгляд, словно в памяти всплывают новые фрагменты.

— Прислуга... они всегда как-то странно на меня смотрели.

Лаура фыркает и закатывает глаза.

— Еще бы. Вы вдвоем выглядели нелепо. Всем было очевидно, что она помешана на тебе, Люциан. Как она гладила тебя, как тискала. Она рук от тебя не могла убрать.

Он трет голову рукой, снова и снова, будто хочет стереть саму память вместе с волосами.

— Она исчезала на несколько дней. На целые дни.

Расправив плечи, Лаура прочищает горло.

— Я узнала о клетке, которую твой отец держал в своих покоях. Спрятанная в какой-то секретной комнатке. Он запирался там с ней на несколько дней подряд, трахая ее как свою зверушку, когда не пытал. Удивительно, что ты не слышал ее криков через стены.

Странное онемение охватывает меня, и я даже представить не могу, что сейчас чувствует Люциан после этого откровения. Подумать только — его столько лет заставляли верить, что этой женщины не существовало. И ради чего?

— Ты... ты пыталась убедить меня, что она плод воображения. — обхватив голову руками, Люциан мечется в изножье кровати, пока я пытаюсь собрать воедино все эти «как» и «почему». — Ты хоть представляешь, что они со мной там делали? Какими методами заставляли меня забыть! — его рев сотрясает стены, я вздрагиваю от ярости в его голосе. Судя по ледяному отвращению на его лице, это действительно были пытки. — Сколько дряни в меня вкачали!

— Всё это была блестящая идея твоего отца. Он решил: раз уж ты годами страдал от галлюцинаций с Джудом, одним призраком больше, одним меньше. — она вздыхает и рассеянно теребит ниточку на моей рубашке. Я отстраняюсь, присматривая путь к бегству с другой стороны кровати. — В любом случае, я бы ни за что не позволила тебе сбежать с этой грязной растлительницей.

У меня перехватывает дыхание, я снова смотрю на него.

— Люциан? — он упоминал лишь, что она его «учила», но никогда — что это было насилие.

Он бросает на меня лишь короткий взгляд, не считая нужным оспаривать ее слова.

— Ей было двадцать пять. Вдвое меньше, чем моему отцу, когда он ее трахал. И я, по крайней мере, был согласен. По крайней мере, она не угрожала мне в случае отказа. — его лицо снова каменеет, когда он переводит взгляд на Лауру. — Ты убила ее, верно?

— Насколько унизительным, по-твоему, было знать, что и мой муж, и мой сын трахают эту грязную девку? Конечно, я ее убила. И если бы я не остановила твоего отца, он бы и тебя трахнул! — она указывает дрожащим пальцем на меня. — Он так отчаянно хотел внука, чтобы принести его в жертву, что готов был сделать его сам.

— Что значит «остановила его»? — выдавливает он сквозь стиснутые зубы. Напряженные плечи и ходящие желваки — верный знак, что он в секунде от срыва.

Мрачный смешок Лауры звучит совершенно неуместно, заставляя меня гадать, не сошла ли она окончательно с ума.

— Сердечный приступ? Сердце твоего отца было здоровым, как у быка, пока я не подсыпала кое-что в его стакан. Скажи мне, разве жизнь не стала лучше после его смерти? Скажи, что ты не почувствовал свободы в ту минуту, когда Рорк перестал быть твоей обузой.

Осторожно, чтобы не привлечь ее внимания, я отползаю к другому краю кровати.

— Ты заставила меня поверить, что я сумасшедший. — Люциан обходит кровать медленными, осторожными шагами, приближаясь к ней, как к зверю, который может сорваться с места. — Ты позволила им накачивать меня наркотиками и бросила меня там.

— Мать делает то, что должна. Скажи мне, разве тебе не стало лучше без нее? — как только я собираюсь соскочить с кровати, холодное стальное острие ножа прижимается к моему горлу. — Или без этой девки, раз уж на то пошло.

Я тяжело дышу носом, пытаясь унять бешеный пульс.

Такого жаждущего крови выражения лица я у Люциана еще не видела. Даже когда Бойд в нас стрелял.

— Убери нож. Сейчас же.

— Я вижу это в твоих глазах, Люциан. Тот же взгляд, что был, когда ты сох по той французской шлюхе. Одержимость. Ты одержим, а мы знаем, что бывает, когда ты чем-то одержим.

— Клянусь богом, я сам тебя убью, если ты оставишь на ней хоть царапину.

— Доктор Фойгт говорил, что одержимость тебе вредна. Он сказал, важно устранять источники твоей одержимости. Она — этот источник.

— Мама, я предупреждаю. — Люциан обходит край кровати. Лезвие ножа уже прорезает тонкий слой кожи на моем горле, я боюсь даже сглотнуть.

Эта женщина безумна, одно неверное движение — и я истеку кровью.

— Ты когда-нибудь задумывался, настоящая ли она вообще? — она гладит меня по голове, крепко держа нож для быстрого удара. — Знаешь, есть только один способ проверить.

Задержав дыхание, я резко отбиваю ее руку, и нож с лязгом падает на пол. Я перекатываюсь в сторону, пока она наклоняется, чтобы схватить его. Резкий рывок за волосы — и перед глазами вспыхивают зигзаги света.

Люциан бросается к ней, и она меня отпускает.

— Я позабочусь о том, чтобы ты провела остаток жизни в клетке, — рычит он.

Уворачиваясь от ее руки с ножом, он прижимает ее к кровати. Я карабкаюсь на другую сторону, чтобы не попасть под раздачу.

— Я скорее сдохну, чем позволю запереть себя как животное! — кричит Лаура откуда-то сзади.

Следом раздается сдавленный хрип.

Я слышу звук падения тела на пол.

Когда я оборачиваюсь, Люциан стоит как вкопанный, подняв ладони. Лицо у него мертвенно-бледное от шока.

И на его коже — кровь.

ГЛАВА 64

Люциан

Ослепительный свет отражается от стен коридора, пока я иду к комнате в самом конце. Из динамиков доносится приглушенная классическая музыка; поправив запонки, я останавливаюсь перед дверью. Я открываю ее и вижу свою мать, пристегнутую к кровати — ее руки и ноги стянуты ремнями. Она поворачивает голову, и ее лицо смягчается при виде меня.

— Люциан! О, я так рада, что ты пришел, дорогой. Я готова ехать домой.

Я не произношу ни слова, просто смотрю на нее сверху вниз. Рана на горле, там, где она полоснула себя лезвием, затянулась, превратившись в уродливый шрам. Темные круги под глазами говорят о хронической бессоннице, а спутанные, неопрятные волосы довершают образ человека, которому самое место в смирительной рубашке.

Услышав шаги за спиной, я оборачиваюсь: в комнату входит Фридрих в белом халате, засунув руки в карманы. Он встает рядом и кладет ладонь мне на плечо.

— Не волнуйся, мы о ней позаботимся.

Глаза матери каменеют от ужаса, брови страдальчески изламываются.

— Нет. Нет, пожалуйста. Я хочу домой.

Слегка сжав мое плечо на прощание, Фридрих выходит из палаты, снова оставляя меня наедине с матерью.

— Ты пыталась покончить с собой. — мой голос звучит так же ровно и безжизненно, как и мое сердце. — Почему?

Она отводит взгляд, на мгновение задумавшись.

— То, как ты на меня посмотрел... Я никогда не видела ничего подобного. Даже от твоего отца, каким бы жестоким он ни был. — когда она снова решается посмотреть на меня, в ее глазах мерцает страх. — Казалось, смерть была бы лучше того, что ты собирался со мной сделать в ту секунду.

— И как оно, мама? Смерть лучше?

Раскрыв рот, она обводит взглядом практически пустую белую палату, ее губа дрожит.

— Это и есть смерть? Чистилище?

— Тебе виднее.

Слезы наворачиваются на ее глаза, и она разражается рыданиями.

— Прости меня. За то, что я с тобой сделала. Ты должен меня простить. Должен! Я же твоя мать.

Эти слезы, надлом в голосе, ее хрупкий вид — будто она может сломаться в любой момент — всё это не трогает меня. Не тогда, когда перед моими глазами стоит спящее лицо моего сына и его посиневшие губы... смерть, которую она ему подарила. Правда в том, что если бы она сама не перерезала себе горло, я вполне мог бы сделать это за нее.

— Я никогда не прощу тебя за то, что ты у меня украла.

— Но мне уже лучше. Я больше не злюсь. Люциан, пожалуйста, забери меня домой.

— Теперь это твой дом. — во мне не осталось ни капли сострадания к этой женщине. То, что она смогла так легко оборвать невинную жизнь без тени раскаяния, доказывает: чтобы быть монстром, не обязательно иметь уродливые шрамы на лице. — Не волнуйся. Доктор Фойгт сказал, что он о тебе позаботится.

Расширив глаза, она тяжело дышит, дергаясь в своих путах.

— Что ты им сказал? Что ты им о со мне наплел, Люциан?!

— А как ты думаешь, мама? Что ты — убийца детей.

***

Я сижу напротив Фридриха и наблюдаю, как он делает пометки в моей медицинской карте.

Поправив очки, он поднимает взгляд, держа ручку наготове.

— Годами мы вели за вами пристальное наблюдение. Вы не проявляете интереса и не желаете участвовать в сессиях. Насколько нам известно, в вашем прошлом нет фактов жестокого обращения, а горничная, которую вы наняли для удовлетворения сексуальных потребностей, не сообщала ни о девиациях, ни о необычных просьбах.

— Возможно, ген садизма передается лишь через определенное количество поколений.

— Или, возможно, вас еще не довели до предела. Будьте осторожнее с тем, над чем решаете иронизировать.

— Прошу прощения. — я подыгрываю ему только ради Исы, не более того.

Он приподнимает очки и читает из папки перед собой.

— Судя по записям, вы заказали убийство Франко Скарпинато, но не проводили эту сессию лично. Вместо этого вы поручили своему телохранителю пытать его от вашего имени.

— Я хотел, чтобы наказание привел в исполнение лучший в своем деле.

Моя апатия, должно быть, окончательно его допекла, потому что он откидывается в кресле и вздыхает. В его глазах — вечное оценивающее выражение.

— Вы боитесь стать похожим на своего отца.

— Уверен, я не одинок в этой мысли.

— Разумеется. Но ваши страхи вызывают опасения в контексте нашего исследования. Если вы не будете честны, то в итоге можете стать угрозой для самого себя и окружающих. Мы существуем для того, чтобы предоставить вам среду для реализации этих садистских наклонностей. Без бремени общества или морали.

Да отправьте меня уже в ад, и дело с концом. Будь я сейчас в офисе, я бы уже допивал вторую порцию виски. Этот парень не отвяжется, пока я вынужден быть частью этого балагана. Так уж устроены эти ученые. Они будут избивать дохлую лошадь, пока она не превратится в кровавое месиво, лишь бы доказать свои теории.

— Признаюсь, иногда у меня возникают порывы.

Подавшись вперед, он откладывает папку и переплетает пальцы. На его лице отражается такой азарт, какой бывает у священника, которому монахиня предложила бесплатный минет.

— Какого рода порывы? Сексуальные, как у вашего отца? Или нет?

— Несексуальные.

— И как вы справляетесь с этими порывами?

— Иногда я режу себя. Но чаще я просто... стараюсь думать о чем-то другом.

— Вы были бы открыты для участия в сессии? Ничего слишком серьезного. У нас есть пожилой джентльмен, который заходит время от времени. Нам кажется, у него вырабатывается склонность к определенным видам насилия. Взамен мы ежемесячно оплачиваем его аренду.

Этим признанием я, вероятно, только что подписал отказ от своих человеческих прав в пользу статуса подопытной свинки.

— Насколько «несерьезно»?

— Несколько порезов. Ничего глубокого.

Нанесение порезов самому себе всегда было для меня способом поймать кайф, чем-то вроде задержки дыхания под водой, но Фридрих вечно стремится превратить это в нечто злонамеренное и извращенное. Я не кончаю от вида чужой крови. По крайней мере, когда речь о невинных людях.

— Я подумаю над этим.

— Превосходно. Тогда мы продолжим наблюдение. Пока что.

Снова открыв мою папку, он делает пару записей, подчеркивая слово, от которого я внутренне стону: «наблюдение».

— Должен отдать вам должное. Учитывая всё, через что вы прошли, и историю садизма в вашей семье, вы демонстрируете колоссальное самообладание. — скрестив руки на груди, он качает головой. — Как?

— Иногда это дается с трудом, но я стараюсь занимать себя делами.

— Есть ли какие-то сексуальные фантазии, которые можно счесть более жестокими?

Мои мысли возвращаются в прошлую ночь, когда я был глубоко внутри Исы. Единственная жестокость во мне рождалась лишь от мысли о том, что я сделаю, если кто-то хоть пальцем ее тронет — я зашел так далеко, что в деталях представил, как отрубаю этот самый палец.

— Совсем нет.

Он захлопывает папку и кладет карту на стол.

— Жаль, что с мистером Бойдом всё так обернулось. Предложить свою дочь для исследования, а потом просто исчезнуть с девчонкой, не сказав ни слова. Нелогично. Ни звонков, ни контактов. Прошли месяцы.

— Жаль. Возможно, он передумал насчет программы.

— Возможно. Очевидно, его интересы никогда не совпадали с нашими.

— Полагаю, что так. Может, когда-нибудь мы еще о нем услышим.

***

Двери лифта открываются в темный коридор катакомб, освещенный лишь редкими прожекторами вдоль стен. С бокалом в руке я неспешно иду к комнате справа и вставляю ключ в замок. Насвистывая мелодию песни, которую написал когда-то давно — той самой, что Иса играет для меня, когда пытается соблазнить, — я щелкаю выключателем.

Тихие всхлипы отражаются от стен, пока я иду к клетке у дальней стены. Внутри, сжавшись в комок, сидит Бойд — голый и покрытый синяками после пыток. На коже виднеются пятна ожогов, а когда он запрокидывает голову, швы на пустой глазнице кажутся красными и воспаленными.

— Ты снова их ковырял.

— П-п-прости. — его тело бьется в лихорадке при моем приближении. Я опускаюсь на корточки рядом с клеткой, наклоняю голову и замечаю насекомых, ползающих по его последней еде.

— Не голоден?

Опустив взгляд, он отворачивается и качает стонет, качая головой.

— Жаль. — со вздохом я поднимаюсь и снимаю один из длинных металлических штырей, висящих на стене в ряду других инструментов. Когда я беру с верстака горелку и зажигаю ее, чтобы раскалить кончик прута, его всхлипы становятся громче. Он забивается в противоположный угол клетки.

— Давненько, когда мы только начинали эти наши сеансы, ты назвал меня садистским ублюдком. Помнишь? — в ярком пламени я проворачиваю штырь, пока его конец не начинает светиться оранжевым.

— Прости. Я... я не хотел.

— Нет-нет. Это заставило меня задуматься. На самом деле, я размышлял над твоими словами с того самого дня. Скажи мне, Патрик. Ты знаешь разницу между садистом и психопатом?

Он мотает головой, скребя босыми ногами по цементу и пытаясь вжаться в стену еще сильнее.

— Я тоже сначала не знал. Но за последние недели, кажется, наконец-то понял. Разница очень проста: эмпатия. — я кладу горелку на стол и гашу пламя. С раскаленным докрасна прутом в руке я возвращаюсь к клетке и снова приседаю рядом. — Я не думал, что во мне есть то, что позволит лично убить человека. Мой отец описывал это так легко, и я всю жизнь был уверен, что этот ублюдок — психопат. Но вот в чем штука. Дело не в сочувствии к жертве. В данном случае, это сочувствие к твоей жертве, Патрик. Мне достаточно представить Ису, привязанную к той грязной гребаной кровати. Твои руки на ней. Твое дыхание в ее лицо. И внезапно во мне просыпается целая куча всяких чувств. Глубоких таких чувств. Злоба. Ярость.

От его дрожи клетка начинает дребезжать о каменную стену.

— Так что вот как мы поступим. На этот раз я дам тебе выбор. Мы можем продолжать это столько, сколько ты пожелаешь, или я могу вогнать этот штырь прямо тебе в глотку и смотреть, как ты ловишь воздух ртом в последний раз. — я со звоном ударяю концом прута по прутьям клетки, улыбаясь тому, как он дергается. — Твой выбор, Патрик.

Проходит несколько минут, прежде чем он наконец поднимает на меня взгляд. И когда это случается, решение, написанное на его лице, заставляет мое сердце ликовать.

ЭПИЛОГ

Исадора

Четыре месяца спустя...

Повязки на глазах — это самое невыносимое, когда ты во власти Люциана Блэкторна. Никогда не знаешь, что тебя ждет.

Кого я обманываю? Я и без повязки этого никогда не знаю.

Кожаное сиденье, согретое подогревом, кажется блаженством — за последние недели температура резко упала. Мотор (судя по звуку, это «Бугатти») урчит на скорости, которую я даже не берусь рассчитать. Оно и к лучшему, учитывая, что за рулем Люциан.

Желудок сжимается от ускорения, вжимающего мое тело в кресло.

— Но зачем повязка? Я бы хотела хотя бы увидеть смерть в лицо, прежде чем она меня настигнет. — я вцепляюсь в край сиденья, отчаянно нуждаясь в опоре.

Его смешок — звук, который мне никогда не надоест. Темный, порочный, он будто напрямую связан с мышцами моих бедер, заставляя меня то и дело их скрещивать.

— Обещаю, оно того стоит.

— Смерть?

Он снова смеется, поглаживая мое бедро.

— Повязка.

— Ну, если ты так говоришь.

Десять минут спустя я уже едва сдерживаюсь. Виски чешутся от шелковой ткани, завязанной достаточно туго, чтобы я не могла подсмотреть.

К счастью, машина замирает. Его рука выскальзывает из моей. Дверь хлопает. Через секунду в салон врывается поток осеннего воздуха, и, почувствовав теплую хватку на локте, я выбираюсь наружу. Мягкий толчок заставляет меня осторожно шагнуть вперед: одну руку я выставила перед собой, а вторая остается в плену его пальцев.

Мы останавливаемся, и он вкладывает мне что-то в ладонь. Холодное, металлическое, с зазубринами по краю. Я догадываюсь:

— Ключ?

Повязка соскальзывает, и я моргаю, пока плывущие перед глазами пятна не складываются в четкую картинку. Я смотрю на вывеску над головой.

«Vellichor».

Я снова перевожу взгляд на ключ, а затем на Люциана, стоящего рядом.

— Что это?

— Твое.

Холодное покалывание пробегает под кожей. От замешательства на миг кружится голова, я качаюсь, но он подхватывает меня за талию. Я открываю рот, но горло перехватывает, слова застревают в груди.

Шок. Ледяной, онемеляющий шок, когда не можешь вымолвить ни звука.

— На днях я закончил оформление документов с Реей. — его объяснения только добавляют сумбура, кружась в голове, как алфавитный ураган.

— С Реей?

— В тот день, когда я сопровождал тебя по делам. Ты вышла к машине, а я сказал ей: если она когда-нибудь решит продавать магазин, я хочу быть первым в очереди.

— То есть ты... ты... купил это? Для меня? — я тяжело сглатываю, чувствуя первые уколы слез. Начинается дрожь, я шумно выдыхаю. Сейчас я проснусь. Всё это — сон. Люциан, Лаура, поместье Блэкторнов. Всё.

Не просыпайся. Пожалуйста, не просыпайся!

— Если не хочешь управлять сама, мы наймем персонал. Всё, что тебе нуж...

Прежде чем я успеваю осознать, что делаю, я прыгаю на него, обвивая руками его шею, и он ловит меня. Слезы закипают в глазах, я борюсь с ними — какого черта я плачу, если я счастлива?

Он опускает меня на тротуар и накрывает мои губы поцелуем.

— Это место дарило тебе покой, когда все отвернулись от тебя. Я бы заплатил вдвое больше. Ради тебя.

Пелена в глазах рассеивается, и я вижу его лицо сквозь катящиеся по щекам слезы.

— Не верится, что ты это сделал. Спасибо.

Он стирает влагу большим пальцем и склоняет голову, вглядываясь в меня, словно ища хоть тень сомнения.

— Я так понимаю, это «да»? Тебе интересно?

Смеясь, я киваю.

— Определенно. — я приподнимаюсь на цыпочки и снова целую его.

— Ну, тогда ты собираешься стоять здесь на холоде и целовать меня весь день, или всё-таки откроешь дверь своего книжного магазина?

Мой магазин. Мой. От этой мысли в груди расцветает восторг.

— Рея согласилась помочь тебе, ввести в курс дела, хотя она упомянула, что ты и так неплохо во всем разбираешься, раз проводила здесь столько времени. У меня есть человек, который поможет с финансами. Если хочешь, наймем клининг и рабочих, чтобы немного привести здание в порядок.

— Так мне почти ничего не остается делать.

— Тебе нужно читать книги. Много книг. В конце концов, хороший продавец должен знать свой товар от и до.

У меня вырывается смешок. Самый настоящий хихикающий смех. Я никогда не хихикаю, но этот мужчина довел меня до такого состояния, что я не могу сдержаться.

— Люциан, ты купил мне книжный только для того, чтобы мне было где почитать? Ты же знаешь, я могу делать это где угодно?

— Я подсматривал за тобой в ванне, так что да, знаю. Но в данном случае — нет. Я купил его, чтобы у тебя был выбор. И чтобы позлить городское управление. — он подцепляет мой подбородок пальцем, заставляя посмотреть ему в глаза. — Это тебя ни к чему не обязывает, Иса. Ты можешь уйти в любой момент.

— Даже если бы я захотела, а я не хочу, ты бы наверняка вшил мне чип слежения, пока я спала.

— Ты что, его почувствовала? — его суровое лицо озаряется улыбкой, и он снова целует меня. — Иди. Ожидание меня убивает.

Я, наверное, похожа на клоуна с этой приклеенной улыбкой. Я поворачиваюсь и иду к входной двери. Ключ в форме скелета входит в замок, и над головой звякает колокольчик, когда я толкаю дверь.

Теплое, знакомое чувство окутывает меня, я вдыхаю запах старой бумаги. Мой магазин. Мой собственный. Это кажется нереальным.

Проходя мимо полок, я провожу пальцами по корешкам и замираю на середине ряда, увидев за стеклом экземпляр «Дракулы».

— Я доплатил за него отдельно. Он не для продажи. Он твой.

— Почему ты это сделал для меня? — Я оборачиваюсь к нему, часто моргая, чтобы сдержать новый приступ слез.

Небрежно засунув руки в карманы, он осматривается и пожав плечами, говорит:

— Я хочу, чтобы ты была счастлива.

Я сейчас просто захлебываюсь от счастья, и не могу избавиться от чувства, что в любую минуту ковер выдернут у меня из-под ног. В моем мире счастье мимолетно — это лишь короткий пик после долгой полосы падений. В моем мире, когда тебе начинает везти, нужно пригибаться, потому что за углом уже ждет очередной удар.

Всё это кажется слишком нереальным для той боли, что я пережила.

— А как же ты? Ты счастлив? — спрашиваю я.

— Больше, чем когда-либо. Полагаю, это доказывает, что мы не такие фаталисты, какими хотим казаться.

— В каком смысле?

— Когда ты чувствуешь себя мертвым внутри, ты неизбежно тянешься к вещам, которые заставляют тебя чувствовать себя живым. Боль. Адреналин. Наркотики. Так рождаются пороки. Так ты стала моей одержимостью. Ты — то, что дает мне дышать. Как глоток воздуха после того, как ты почти утонул.

Приложив ладонь к его щеке, я провожу подушечкой пальца по его страшным шрамам — сейчас я их почти не замечаю.

— Кажется, я люблю тебя, Люциан Блэкторн. И тебе не обязательно отвечать мне тем же. — я не могу быть уверена, ведь я никогда никого не любила, и ни один мужчина никогда не говорил мне этих слов.

— Всё, что я когда-либо любил, по-настоящему любил, у меня отнимали. — он сурово сводит брови и заправляет прядь моих волос мне за ухо. — И это пугает меня до усрачки, когда дело касается тебя. — даже когда он был холодным и отстраненным, я чувствовала его заботу. Я знаю, что между нами что-то есть, как те тени на стенах поместья. Мне не нужно это видеть или слышать, чтобы ощущать повсюду. Ему не обязательно говорить это вслух.

Я тянусь к нему за поцелуем. Оглядев магазин, я вздыхаю:

— Теперь я деловая женщина. Знаешь, что это значит?

— Что ты будешь носить юбки чаще, чем обычно?

— Это значит, что тебе придется познакомиться с моей безжалостной стороной.

— Иса, это книги. А не слияние корпораций на миллионы долларов.

— Ты просто не знаешь книжных маньяков так, как я. Они очень серьезно относятся к своим активам.

Наклонившись в сторону, я проверяю табличку «Закрыто» на двери и отхожу назад, снимая свое длинное зимнее пальто.

Золотистые глаза следят за каждым моим движением, он пока не приближается.

Я роняю пальто на пол и отступаю глубже между книжных рядов, подальше от витрин.

Он делает шаг ко мне, с любопытством склонив голову.

— Это что такое?

— Корабли ведь принято крестить? Вот и книжные магазины тоже. Наверное.

Сбросив свой черный плащ на пол рядом с моим, он говорит:

— Я почти уверен, что крестят и то, и другое, но ты еще не доросла до бутылки шампанского.

— Очень жаль. — я продолжаю пятиться к стене из книг, пока не оказываюсь вне зоны видимости случайных прохожих. — Я слышала, это к неудаче, если не «окрестить». Вроде того как перейти дорогу Блэкторну.

Кривая ухмылка трогает уголок его губ, когда он подходит вплотную, прижимая меня к полкам.

— Тогда, полагаю, ты попала.

— Полагаю, что да.

Просунув пальцы под край моего свитера, он срывает его через голову. Его глаза горят восторгом, когда он проводит руками по кружевному бюстгальтеру — тому самому, который он мне купил. Облизнув губы, он стягивает ткань вниз, освобождая сосок, и жадно приникает к его твердому кончику. Он закидывает мою ногу себе на бедро, прощупывая шов юбки, и его глаза закатываются, как только пальцы касаются влажного белья.

— Черт возьми. Ты делаешь это нарочно.

— Если тебя это разочаровывает, я готова с этого дня носить бабушкины панталоны с ежедневками.

— Никаких панталон. И никаких ежедневок. Мне нравятся твои мокрые трусики. — уткнувшись лицом мне в шею, он ищет губами мою плоть, лижет, кусает и целует. Лихорадочно и нетерпеливо он оставляет горячий влажный след на коже — от ключиц и выше, пока пальцы впиваются в мое бедро. Ни один мужчина не заставлял мое дыхание прерываться, а мышцы дрожать от одного поцелуя так, как Люциан. Это реакция всего тела.

Он подхватывает меня и усаживает на гладкую деревянную поверхность читального стола — того самого, за которым я когда-то сидела, зачитываясь любовными романами и мечтая однажды узнать такую страсть. Жесткий край стола врезается в ладони, и я прогибаюсь навстречу ему.

— Ты сегодня какой-то дерзкий, — шепчу я, прежде чем его зубы впиваются в мое горло, вырывая стон из моих уст.

— Я еще никогда не трахал тебя в книжном. — лязг его ремня служит единственным предупреждением, и вот он уже освобождается от одежды и, раздвинув мои ноги, прижимается к самому входу.

— И это тебя заводит?

— Меня заводит в тебе всё. — В его взгляде вспыхивает пламя, когда он толкает бедра вперед, и я плавлюсь под ним. Его ладонь ложится на мое горло, он слегка сжимает его, пока его жадные губы пожирают воздух между нами. Накал этого поцелуя сильнее, чем когда-либо, будто между нами внезапно что-то изменилось. Он не просто целует меня. Он заявляет на меня права. Завладевает мной. И каждый толчок его бедер подтверждает это, пока я добровольно сдаюсь ему.

Из-за хватки на горле и его рта на моем я не могу дышать. Грудь рвется за воздухом, мышцы напрягаются и дрожат, подталкивая меня к разрядке.

Каждый его удар грубый и решительный, а рычание в мои губы только подчеркивает неистовство его движений. С каждым мощным толчком его мышцы напрягаются — он берет меня как зверь. Первобытная мужественность исходит от каждой поры его тела, и когда он ускоряется, я осознаю, насколько я маленькая и хрупкая под ним.

Как легко он мог бы сломать меня, если бы захотел.

Воздуха в легких не хватает, голова идет кругом от его неумолимого движения к финалу. Будто чувствуя мое желание провалиться в забытье, он отпускает мое горло, и его глаза превращаются в омуты жидкого пламени, выжигающего меня изнутри.

Покрытая испариной, я закидываю голову, издавая долгий, мучительный стон. Он приникает к моей груди, сосет и лижет чувствительную плоть, прежде чем сжать ее в ладони.

— Ты такая чертовски вкусная, Иса. — его голос сорван, он обхватывает мою поясницу, держа одну руку на горле, и продолжает свой натиск. Сильные руки вцепляются в мои бедра, притягивая еще ближе, будто он недостаточно глубоко.

Но я чувствую его так глубоко внутри. Повсюду. На моей коже. Под сомкнутыми веками. На губах.

Люциан.

Мои стоны сотрясают грудную клетку, вспышка света бьет по глазам, и на последнем, карающем толчке его ругательства эхом отскакивают от стен. Покалывание прошивает кожу, согревая кровь, пока он содрогается во мне. Прижавшись друг к другу, мы дышим. Медленнее. Еще медленнее. Пока каждая мышца не становится мягкой и бесполезной, а сердца не начинают биться в унисон.

— Отныне я хочу, чтобы ты была в моей постели. Рядом со мной. — резкий хрип в его голосе напоминает о недавней грубости. Он сжимает в кулаке мои волосы и целует в шею.

— Это звучит как чертовски серьезный сюжетный поворот, — говорю я, так же задыхаясь.

— И?

— Ты уверен? Я имею в виду... спать в твоей постели... для тебя это огромный шаг.

— С тех пор как я встретил тебя, я совершил кучу безумств. Одним больше, одним меньше.

Я пытаюсь в шутку оттолкнуть его, но его массивное тело не двигается, напротив — он прижимается еще теснее.

Всё еще удерживая мои волосы, он заставляет меня поднять голову, ловя мой взгляд. Несмотря на недавнюю шутку, выражение его лица абсолютно серьезно.

— Не буду лгать, Иса. Мои причины абсолютно эгоистичны. Я не позволю никому другому касаться тебя.

— Что заставило тебя передумать?

— Ты. — с выражением, полным досады, он проводит большим пальцем от моего виска к губам. — Быть со мной — это риск. Я обещаю защищать тебя, насколько смогу, но этот риск никуда не денется.

Его слова напоминают мне то, что говорила мама, когда я была маленькой — пожалуй, это был единственный дельный совет от нее.

— Любовь и опасность — залог чертовски хорошей жизни. Так говорила моя мама.

— Она была права.

— Права. Так что я рискну и останусь с тобой.

— Хороший ответ. — крепче обхватив мою спину, он поднимает меня на руки для очередного поцелуя. — Будь я проклят за эти слова, но я люблю тебя, Иса.

Мое сердце трепещет, глаза щиплет от слез, и я крепче обнимаю его за шею.

— Ты точно проклят.

Моя мать первая сказала мне, что сказок со счастливым концом не бывает. Это потому, что она всю жизнь ждала прекрасного рыцаря, который спасет ее от жизни, из которой она так отчаянно пыталась бежать.

Я же отправилась на поиски злодея и нашла его — одинокого, страдающего, живущего в замке из костей. Темную версию маминого рыцаря, чьи доспехи были в вмятинах и трещинах, а руки — в крови. Сломленного человека, от которого пахло солью и пороком, и который забрал меня эгоистично, без извинений. Он — то самое проклятие, о котором она меня предупреждала. Дьявол Костяной Соли, Безумный Сын, в которого я влюбилась безвозвратно.

Этот город может считать нас извращением, будущей трагедией — мне плевать. Вместе мы — безумие. А в безумии есть музыка, и в любви есть безумие.

Неважно, что о нас думает мир.

Потому что мы — композиторы и дирижеры собственной судьбы, и мы пишем ноты прекрасной темной мелодии, которую не слышит больше никто.