ГЛАВА 36

Люциан

Восемь лет назад…

Я залпом осушаю бокал шампанского и подаю знак официанту принести еще один, пока мой приятель Себастьян изо всех сил пытается склеить дерьмовую речь шафера. Единственный раз, когда он видел невесту — это на вечеринке в честь моего выпуска, и тогда она его отшила, так что надо отдать ему должное: он хотя бы не выставляет ее полной стервой.

— И я желаю вам долгой и счастливой совместной жизни. Будьте здоровы!

Под его официальный тост я осушаю свой четвертый бокал. Такими темпами я буду слишком в хлам для первого танца. Может, кто-нибудь другой заменит меня.

Я замечаю отца, стоящего в стороне с мэром Бойдом, — оба хохочут. Понятно, почему Бойд в восторге: он породнился с властью и богатством. Но я так и не понял, какой навар тут моему отцу, помимо того, что он привязал меня руками и ногами к семейной жизни. Наверное, это и есть единственный профит, но я достаточно долго знаю своего отца, чтобы понимать: он не делает ничего, что не приносило бы выгоду лично ему.

— Красиво, правда? — Амелия садится рядом. Почти весь вечер она молчала, не считая шаблонных клятв, которые мы оба зазубрили утром. — Твоя мать отлично поработала над организацией.

В её тоне слышится нотка неприязни, хотя и едва уловимая — она достаточно хитра, чтобы прятать презрение под слоями изысканного этикета.

— Уверен, она просто кому-то заплатила, чтобы те разобрались с деталями.

Это укол по её самолюбию, но я слишком пьян, чтобы мне было не плевать.

— Ты думал о медовом месяце? — она отпивает глоток воды, и я полагаю, что каждый на этом цирковом представлении уже в курсе, что она залетела, раз она не пьет.

— А какой смысл? Ты ведь уже носишь моего ребенка, не так ли?

Вздрагивание её ресниц выдает безразличие, которое она тщетно пытается удержать на лице, словно маску, которая ей мала.

— Я понимаю, что никто из нас не выбрал бы такой сценарий. Но ты мог бы хотя бы притвориться, что тебе приятен этот вечер.

Я поднимаю очередной бокал шампанского.

— Я как раз над этим работаю.

Вечер тянется, я кое-как прохожу через первый танец и нелепое разрезание торта, сваливая прежде, чем у нее появится шанс размазать торт за двадцать тысяч долларов, заказанный матерью, по моему лицу. К моменту, когда всё заканчивается, я чувствую себя так, будто меня весь вечер подвешивали за трусы с голой задницей.

Пока музыка грохочет в атриуме, я выбираюсь в коридор, в моей голове плещется как минимум три бутылки шампанского.

— Люциан.

Голос Амелии звучит как скрежет тонкого фарфора по битому стеклу. Хочется выковырять этот звук из черепа.

— Люциан, подожди.

На нетвердых ногах я замираю на полпути, пока она бежит за мной. Только потому, что она — беременная невеста этого вечера, я уделяю ей время.

— Я помогу тебе дойти до нашей постели.

— Нашей постели? Нет. Никакой «нашей постели» не существует. Ты спишь в своей кровати. Я сплю в своей.

В её глазах стоят слезы, когда она отворачивается.

— Для меня это тоже стало сюрпризом. Я не планировала заманивать тебя в ловушку.

— Тогда какого хрена мой отец узнал об этом раньше меня? А? Какого хрена твой отец узнал об этом раньше меня?

— Я поступила неправильно, не сказав тебе сразу. Должна была. Мне жаль.

— Тебе жаль? Единственное, о чем жалею я — это о том, что вообще сунул в тебя свой член.

И именно в этот момент я замечаю, что музыка стихла. Я оборачиваюсь и вижу толпу гостей, стоящих на выходе из атриума. Тяжелый алкогольный туман притупляет вспышку раздражения, вспыхнувшую внутри.

Амелия разражается рыданиями и убегает по коридору.

И я снова стою здесь, выглядя последним мудаком.

ГЛАВА 37

Исадора

Наши дни…

Я смотрю в зеркало, пока Джулия закалывает последний локон зажимом, украшенным кристаллами. Мои волосы спадают на плечи длинными ленивыми волнами, сияя от средств, которые она использовала для блеска. Поскольку я никогда не ходила на выпускной или школьные танцы, у меня не было возможности так наряжаться — не считая тех нескольких свадеб, на которые меня затаскивала тётя Мидж. Но причёску мне обычно делала она сама, и всё, что я могу сказать о её стараниях: она честно пыталась.

Это платье не из тех, что я выбрала бы сама. Длинное, чёрное, в стиле «вамп», оно облегает мои изгибы и расширяется ниже колен. Непристойный разрез сбоку кажется почти слишком дерзким, но женщина в бутике настаивала, что я — само воплощение грации и элегантности, несмотря на мои опасения. Кружево и камни украшают лиф, подчеркивая грудь, а длинные рукава скрывают мои шрамы. Венецианская маска из чёрных страз Swarovski акцентирует внимание на том, что мне всегда называли «кошачьими глазами», а красная помада делает мои и без того слишком полные губы ещё пухлее.

— Боже мой, Иса. Ты выглядишь как богиня тьмы. — серьёзное выражение лица Джулии противоречит трепету в её словах. Я бы приняла это за ревность из-за того, что её не пригласили на маскарад, но она не стала бы так возиться со мной, если бы это было правдой. Да и по тому, что я успела узнать о её характере, это на неё не похоже.

— Всё в порядке?

В зеркальном отражении она хмурится, а затем отводит взгляд, заставляя меня обернуться.

— Джулия?

— Тебе нужно быть осторожной с этими мужчинами сегодня. Они не те, кем кажутся. — прежде чем я успеваю расспросить её подробнее, она пересекает комнату, берет приготовленные для меня туфли и, вернувшись, опускается на пол у моих ног. — Я не знаю, зачем он попросил тебя об этом.

— Что именно в них тебя так беспокоит?

Приподняв подол платья, она надевает на мою ногу чёрную шпильку, которая садится идеально, затем вторую, и снова выпрямляется.

— Это не просто случайные гости, которых он пригласил. Они очень влиятельны.

Я вспоминаю недавний комментарий Люциана о том, что эти люди важны. Я полагаю, что в это место приходит и уходит много важных персон, так почему же именно эти вызывают у неё такую нервозность?

— Я буду вести себя прилежно. — улыбнувшись, я делаю шаг к ванной, чтобы промокнуть эту вызывающую помаду, но чувствую крепкую хватку на своём локте.

— Дело не в этом, Иса. Эти люди… опасны. — в её глазах промелькнуло раскаяние, и в этот момент я поняла, что она старается не сболтнуть лишнего.

— Насколько опасны?

— Я не могу многого сказать. Не скажу, так что не спрашивай. Но держись рядом с Люцианом. И если кто-то из этих мужчин попытается сделать тебе предложение… скажи ему, что твой долг — перед Люцианом.

— Что?

— Поверь мне. — Её пальцы сжимают мою руку, подчеркивая срочность в её глазах.

— Это та самая история с тайной группой, о которой ты говорила мне раньше?

— Да. И больше никаких вопросов.

— Только один. Пожалуйста. Зачем ты так старалась, создавая этот образ, если мне нужно избегать лишнего внимания?

— Потому что Люциан потребовал, чтобы я помогла тебе выглядеть элегантно этим вечером. Но боюсь, даже он не ожидал, что ты будешь выглядеть вот так.

— Как именно?

— Как корм для акул.

***

Мне приходится напоминать себе не тискать подол платья; я стою перед дверью в атриум, ладони потеют и дрожат, а гул голосов с той стороны говорит о том, что зал полон.

Мимо проходит пара, рука об руку, в масках и вечерних нарядах, которые, как я полагаю, стоят столько же, сколько и это платье, которое женщина в бутике настояла записать на кредитную карту Люциана. Взгляд мужчины сквозь прорези маски задерживается на мне еще долго после того, как они проходят мимо, заставляя меня отвернуться, когда я вспоминаю предупреждение Джулии.

Проклятое платье. Консультант, как она себя называла, и слушать не хотела моих возражений, когда я настаивала на чем-то менее броском и… сексуальном. Я уверена, что оно было самым дорогим в магазине, так как Люциан, судя по всему, велел ей не скупиться еще до моего прихода.

Даже Макаио неловко переступил с ноги на ногу, когда я вышла из примерочной в этом наряде.

— Дыши, Иса. — это просто люди. Человеческие существа, которые сегодня в какой-то момент сидели на унитазе с таким же непарадным видом, как и все остальные. У тёти Мидж была поговорка о надменных туристах, которых она иногда встречала в «Шоуле»: «Они гадят в туалетах так же, как и мы». Грубо, но это всегда помогало мне взглянуть на вещи реально. Тетя Мидж была в этом мастер — она никогда не позволяла другим заставлять её чувствовать себя неполноценной.

— Иса? Это ты? — услышав голос Рэнда, я вскидываю глаза и вижу, как он приближается в чёрном смокинге; замечаю, как округляются его глаза за маской. — О, боже. Ты выглядишь… потрясающе. Почему ты стоишь здесь? Мастер Блэкторн просил тебя сыграть на пианино сегодня вечером, не так ли?

— Да. Я просто… пытаюсь успокоить нервы.

— Ну же, пойдём. Уверен, он очень хочет убедиться, что ты не отказалась от своего обещания. — он подставляет мне локоть и кивает. — Позволишь?

— Конечно. — взяв его под руку, я делаю еще один глубокий вдох и вхожу в атриум вслед за парой, прошедшей мимо мгновение назад.

Дыхание перехватывает в горле, когда я осознаю красоту этого зала. Свет приглушен настолько, что сотни зажженных свечей создают мягкое мерцание и сияние. Разнокалиберные фонари над головой кажутся падающими звездами на ночном небе, а огоньки, вплетенные в лианы, лишь добавляют атмосферности. С изогнутых стальных балок свисают конструкции, похожие на птичьи клетки, хотя трудно разобрать, что внутри них. По всему залу на пьедесталах стоят еще несколько клеток, и, хотя я чувствую в них какое-то движение, я не могу понять, кто там.

Образуется небольшая очередь — Макаио проводит металлоискателем по каждому гостю, прежде чем проверить то, что, должно быть, является приглашением, и пропустить внутрь.

Мужчина перед нами вытягивает шею, оглядываясь на меня, и я замечаю, как уголки его губ приподнимаются в улыбке — при виде этого я отворачиваюсь, чтобы избежать зрительного контакта. К счастью, маски довольно неплохо скрывают личности. Если бы не голос, я бы никогда не узнала Рэнда в коридоре.

Вскоре мы доходим до Макаио, который жестом приглашает нас войти.

— Мистер Блэкторн хотел бы, чтобы ты начала играть примерно через двадцать минут. В это время у оркестра запланирован перерыв. — как только Рэнд произносит это, я замечаю музыку сквозь гул смеха и разговоров. В глубине зала установлена сцена, где сидит небольшой оркестр, а рядом с ними — пианино, на котором предстоит играть мне.

— Поняла. — пейзаж продолжает притягивать мой взгляд; теперь, когда я внутри, я вижу, что потолок сделан так, будто сверху колышется пламя. Я всё ещё не могу разобрать, что в клетках, но это зрелище так завораживает меня, что я не замечаю, как Рэнд исчезает.

Сгорая от любопытства, я пересекаю зал, игнорируя нежелательные взгляды прохожих — и мужчин, и женщин, — и направляюсь к одной из красивых позолоченных клеток. Только подойдя вплотную, я наконец различаю темных существ, порхающих внутри. Судя по виду, это крупные мотыльки, а на их спинках — странный рисунок, напоминающий череп.

— Acherontia atropos.

Глубокий, насыщенный звук у самого уха заставляет мое сердце затрепетать, подражая взмахам крыльев мотыльков о прутья клетки. Кровь закипает, а воздух будто становится разреженным. Я оборачиваюсь и вижу высокую статную фигуру, обходящую клетку с другой стороны.

В полумаске, в идеально сшитом черном парчовом камзоле поверх серого жилета и белой рубашки, Люциан выглядит одновременно прекрасным и дьявольски порочным, словно сошедшим со страниц готического романа.

— Названа в честь Ахерона, реки боли и печалей, и Атропос, старшей из трех мойр, перерезающей нить жизни. Более известна как мертвая голова, — продолжает он, и мои щеки вспыхивают при виде него. Маска полностью закрывает шрамированную половину его лица, оставляя открытой только его слишком красивую сторону. — Раньше верили, что они дурное предзнаменование. — он проводит пальцами по внешней стороне клетки. — Два мотылька были обнаружены в опочивальне безумного короля Георга III во время приступа психоза. Говорят, непрекращающийся писк, который они издавали, терзал его ослабленный разум.

— И ты держишь их в красивых клетках, как домашних питомцев.

— Я ценю вещи, которых другие склонны бояться и отвергать как нечто злое.

Отступив в сторону, он берет одну из свечей из группы на ближайшем столе и подносит её к клетке. Мотыльки начинают метаться и карабкаться по прутьям к мерцающему свету.

— Завораживает, не так ли? — спрашивает он, держа свечу ровно на таком расстоянии, чтобы не повредить насекомым. — То, как они тянутся к мучению. К смерти. Роковое влечение.

— Разве можно их винить? Огонь теплый и манящий.

— Как трагично — жаждать именно того, что может тебя уничтожить. Если бы я открыл эту клетку, мы бы увидели, как они сгорают заживо.

— Это… жутко, если преподносить это так.

Повернувшись, он ставит свечу обратно и переключает внимание на меня.

— Ты сама выбрала это платье? — за блеском восхищения в его глазах кроется тень раздражения, которая звучит и в его голосе.

— Тебе не нравится?

— Все смотрят на тебя.

Через плечо я замечаю на себе несколько взглядов, один из которых принадлежит мужчине, за которым я вошла.

— Тебя это беспокоит.

— Да. — он обходит клетку и встает рядом со мной; дрожь пробегает по моей спине, когда его губы едва касаются моего уха. Внутри меня расцветает жар, платье внезапно кажется слишком горячим и тесным. — Кажется, будто они хотят сожрать тебя заживо. Или, возможно, всё наоборот, как те мотыльки и свеча.

Я поворачиваюсь ровно настолько, чтобы наши губы почти соприкоснулись.

— Ты тоже на меня смотрел.

Сверкающие янтарные глаза опускаются к платью и возвращаются к моему лицу.

— Если бы я заподозрил, что хоть один из этих ублюдков думает о том же, о чем думал я, когда впервые увидел тебя, я бы убил их всех.

— Я слишком молода для тебя, помнишь?

— Да, — нежное касание его костяшек пальцев по краю моей шеи заставляет мое сердце бешено колотиться. — И слишком соблазнительна.

— Какая же это, должно быть, пытка.

— Ты даже не представляешь. Особенно учитывая, как ослепительно ты выглядишь сегодня.

— Тогда зачем подвергать себя этому? — я обвожу взглядом зал, где немало более откровенно одетых женщин, скорее всего, нанятых для развлечения тех, кто пришел один.

— Кажется, здесь полно женщин твоего возраста. Зачем тебе вообще возиться со мной?

— Я и сам задаю себе этот вопрос. Почему-то, чем больше я стараюсь держаться подальше, тем сильнее не могу. В этом и заключается трагедия. Неумолимая тяга к пламени.

— Для безжалостного бизнесмена это ужасно недисциплинированно с твоей стороны.

— Безжалостного — это точно. И любопытного до чертиков.

— Какого рода любопытство терзает разум дьявола?

Глубокий бархатный смех задевает какой-то нерв внутри меня, маска подчеркивает неземную красоту улыбки, от которой по коже бегут мурашки. Встав позади меня, спиной к толпе, он прижимается своей твердой грудью к моей спине, снова напоминая о своих размерах. Каждая клеточка моего тела вспыхивает, когда он ведет рукой вниз по моей руке и переплетает свои пальцы с моими — сила его рук ощущается вокруг моих более хрупких костей. Когда его маска касается моей шеи, я запрокидываю голову, давая ему полный доступ.

— Что бы я только не отдал за то, чтобы снять с тебя это платье. Медленно.

— Они смотрят на нас, не так ли?

— Я подошел к тебе намеренно, Иса. Мне бы не хотелось, чтобы кто-то совершил ошибку, решив, что ты — легкая добыча.

— Включая тебя.

— Особенно меня.

Желание закипает в моей крови, когда его губы прижимаются к пульсирующей вене на моей шее.

— Ты самый непонятный человек из всех, кого я встречала.

— А ты — самая неотразимая. — он покрывает поцелуями мою шею до самого уха, слегка прикусывает мочку, и я сжимаю его пальцы.

— Я уже дала тебе «зеленый свет». Что еще тебе нужно?

— В том-то и дело. То, чего я хочу, и то, что мне нужно — это два края одного лезвия. — всё ещё прижимаясь к моей склоненной голове, он проводит языком по краю моего уха. — Я хочу, чтобы ты сказала мне, если кто-то из этих мужчин сделает тебе предложение сегодня вечером. Ты понимаешь?

— Почему? Что это будет значить, если сделают?

— Это моя забота, не твоя.

— А если я приму его?

Его пальцы сильнее сжимают мои, и он делает резкий выдох мне в шею.

— Это тоже будет моей заботой.

Я ненавижу то, что я как воск в руках этого человека. Что достаточно нескольких поэтичных слов и искусного прикосновения губ, чтобы я начала тяжело дышать, как преданный щенок.

— Я хотела спросить. Ты мог нанять кого угодно играть для тебя сегодня. Почему я?

— Любой другой не был бы и вполовину так завораживающе прекрасен в процессе, как ты. — потянув за руку, он ведет меня прочь от клетки к пианино.

Музыканты оркестра откладывают инструменты, и в зале воцаряется тишина, когда я сажусь на банкетку.

Пальцы касаются клавиш, я выдыхаю дрожащий вдох и закрываю глаза. Первые ноты Ноктюрна опус 9 № 2 эхом разлетаются по залу. Некоторые гости собрались вокруг рояля. Другие продолжают свои беседы, но я не перестаю играть.

Сквозь толпу я нахожу взглядом Люциана: он стоит в кругу мужчин и смотрит на меня поверх края своего бокала. Самый красивый и пугающий из всех, даже несмотря на маску, скрывающую половину лица. Он остается прикованным ко мне взглядом, пока мужчины наклоняются к нему, явно о чем-то болтая, но он их игнорирует.

Напряжение в его глазах слишком велико, и мне приходится отвести взгляд, боясь сбиться в выбранной мелодии. Еще один мимолетный взгляд — и я вижу, что он не сдался так легко. Его взор неподвижен. Один из стоящих рядом мужчин хлопает его по груди, заливаясь смехом. На это больно и неловко смотреть: Люциан отпивает из бокала, даже не пытаясь разделить чужое веселье.

То, как он наблюдает за мной — будто мы единственные в этой комнате, — заставляет меня гадать, что бы он сделал прямо сейчас, будь это правдой.

Следующий час я играю песни, которые знаю лучше всего, а когда дохожу до последней ноты заключительной композиции, я оглядываю зал и замечаю, что Люциан исчез. Почти без паузы я начинаю играть мелодию, которую сочинил он. Ту самую, которую я помогла ему запечатлеть в блокноте. Закрыв глаза, я позволяю его нотам течь сквозь мое сознание, представляя его блуждающие руки, и когда заканчиваю, слушатели аплодируют, а я поднимаюсь с банкетки. Окидывая взглядом толпу, я снова ищу Люциана, пока оркестранты возвращаются на свои места.

— Я заметил, что вы ни разу не перевернули страницу с нотами. — голос заставляет меня резко обернуться. Позади стоит седовласый мужчина в маске и классическом смокинге; он приподнимает маску ровно настолько, чтобы я узнала мэра Бойда.

Его замечание вызывает у меня улыбку.

— Странный талант.

Он наклоняется ближе, держа руки сцепленными перед собой.

— Я думаю, вы хотели сказать «неординарный». Никогда нельзя принижать дары, которыми наделяет нас Бог.

Вспыхнув от неловкости из-за его комплиментов, я киваю.

— Это правда. — я снова ищу в толпе самое красивое лицо, но не нахожу никого знакомого, кроме человека рядом.

— Вы кого-то ищете?

Слова Джулии о том, что нужно держаться поближе к Люциану, снова всплывают в памяти, но я уже встречала мэра Бойда раньше, и он вряд ли казался опасным. Мои пальцы нервно теребят ткань платья от неловкости общения с отцом покойной жены Люциана, в то время как всего несколько мгновений назад я представляла, как его бывший зять срывает с меня платье.

— Я просто… нет. Никого конкретного.

— Ах. Будь я на двадцать лет моложе и будь у меня под руку такая ослепительная красавица, как вы, я бы точно не выпускал вас из виду надолго.

Наверняка он забыл, что мне всего девятнадцать. Если он так стар, как я думаю, то даже двадцать лет назад он был бы вдвое старше меня. И снова — какой неловкий разговор с этим человеком.

Тему определенно пора менять, потому что, если мои щеки станут еще краснее, кто-нибудь подумает, что он меня ударил.

— Прошу прощения, что не предупредила вас о состоянии миссис Блэкторн в прошлый раз, когда вы здесь были.

— Я не осознавал, что Лаура так сильно сдала за последние несколько лет. Жаль видеть ее такой. Она всегда была такой яркой и смелой женщиной.

— Я работаю с ней совсем недолго, но могу себе представить. Должно быть, она была выдающейся личностью.

— О да. Она так хорошо относилась к моей Амелии. — первый трепет его губ заставляет мой желудок сжаться: в его глазах блестят слезы. — Моя милая, милая девочка. — он поднимает маску, достает платок из кармана смокинга и промакивает глаза. — Простите. Я не думаю, что отец когда-либо сможет пережить потерю ребенка.

— Все в порядке. Я понимаю. — на самом деле я ничего не понимаю, но это всё, что я могу ему сказать.

— Знаю, это может прозвучать странно, но… могу я вас обнять?

Всё мое тело замирает от его просьбы, и я официально и окончательно теряю дар речи.

— Э-э. Ну… конечно, полагаю.

Без секундного колебания он подается вперед, обхватывая меня руками и притягивая для объятия. Сжатая в его крепких тисках, прижатая грудью к его груди, я стою неподвижно, а прерывистые всхлипы у моего уха лишь усиливают дискомфорт и тревогу, пульсирующие во мне. Только тогда я понимаю, что держу руки на расстоянии, не зная, куда их деть.

— Я просто так сильно по ней скучаю. — он шевелится, прижимаясь ко мне сильнее, моя грудь трется о его грудь, и я содрогаюсь от этого ощущения. — Я даже не смог спасти её душу. Я только молюсь, чтобы Господь проявил милосердие к её решению.

Попытавшись высвободиться из объятий, я чувствую, как его руки опускаются к середине моей спины и сжимаются вокруг меня.

— Вижу, вы познакомились с моей пианисткой. — Голос Люциана, пропитанный легкой неприязнью, звучит как спасение, и, к счастью, мэр Бойд отпускает меня.

— Она очень хороша. Очень талантлива.

— Так и есть. И если вы нас извините, Патрик, у меня есть к ней частное дело.

— Конечно. — взяв мою руку, мэр Бойд наклоняется, чтобы поцеловать мои костяшки, и улыбается. — С нетерпением жду продолжения нашей беседы после того, как вы поговорите с мистером Блэкторном.

Я бы предпочла следующие три часа просто смотреть на свечи.

Высвободив руку из хватки мэра Бойда, Люциан ведет меня сквозь толпу к стеклянной двери, которую он открывает во внутренний дворик. Полная луна освещает увядающую листву, ползущую по внешним стенам атриума, и мы останавливаемся в тенях. Отсюда мы все еще видим толпу внутри, но сами остаемся скрытыми за нависающими деревьями и каменной стеной замка.

С силой, которой я не ожидала, он разворачивает меня, и холодная стена впивается мне в спину. Люциан шагает ко мне, сокращая пространство между нами.

— Когда я давал тебе разрешение играть это произведение? — злоба обжигает его кончики пальцев в тех местах, где он сжимает мои плечи. Он снова раздражен. А когда бывает иначе?

— Ты не давал, я…

— Не давал. Верно. И всё же ты взяла на себя смелость сыграть его. — он слегка встряхивает меня, его губы кривятся от гнева. — Почему?

— Это прекрасная музыка. Она такая призрачная, я слышу её каждый раз, когда закрываю глаза. И мне жаль, что я сыграла её без твоего разрешения. Это было неправильно. Пожалуйста, прости меня.

— Что он тебе сказал? — спрашивает он сквозь стиснутые зубы, давая мне понять, в чем истинный источник ярости, пульсирующей в нем.

— Мэр Бойд? Ничего особенного. Он просто говорил о своей дочери.

— Что именно о дочери?

— Просто что он скучает по ней. Что не так?

Положив руку мне на горло, он приподнимает мой подбородок, его янтарные глаза впиваются в мои. Облизав губы, он тяжело дышит сквозь зубы; маска скрывает лицо достаточно, чтобы я не могла понять, на кого он злится больше — на меня или на Бойда.

— Он трогал тебя. Почему он тебя трогал?

— Он спросил, может ли он меня обнять.

— И ты сказала «да»? Ты позволила ему это утешение?

— Да. Хотя, не буду лгать, я сразу же пожалела об этом.

В его напускном спокойствии появляется крошечная трещина. Ревность практически сочится из него, как опасный яд для любого, кто осмелится к нему прикоснуться.

— А как насчет меня? Ты бы пожалела, если бы я поцеловал тебя прямо сейчас? — его гордость маячит передо мной, как тонкая нить, за которую мне отчаянно хочется дернуть, чтобы увидеть, каково это — разрушить самообладание этого человека.

— Ты спрашиваешь моего разрешения?

— Я никогда ничего не прошу. Когда я чего-то хочу, я это беру.

Напряжение во взгляде, смотрящем на меня сквозь прорези маски, само по себе почти ощущается как секс. Никогда еще мужчина не смотрел на меня так — с таким чувством собственности.

— Тогда чего же ты ждешь?

Горячие губы впиваются в мои в поцелуе, требующем полной покорности, пока его рука остается у моего горла. Другая рука скользит вверх по разрезу платья, палец цепляет тесемку моих трусиков и стягивает их вниз по бедрам. Тонкие резинки впиваются в плоть, когда он раздвигает мои ноги коленом.

За его чувственным прикосновением и жаждой в глазах кроется что-то грязное и порочное. Напряжение и враждебность исходят от каждой поры его тела, и мне вдруг становится ясно, почему. Он не может контролировать себя. Если бы мог, он бы оставил меня на растерзание мэру Бойду.

Часть меня хочет рассмеяться от этой победы, но горькая правда в том, что я так же слаба, как и он.

В тот момент, когда его пальцы касаются моей обнаженной кожи, он стонет мне в губы, собирая влагу моего возбуждения, которая принадлежит ему.

— Тебе обязательно быть такой чертовски мокрой, а? — оттенок насилия в его голосе почему-то разжигает мой азарт, я не могу объяснить почему.

Сама мысль о том, что моё возбуждение заводит его, кажется огромной властью в моих руках.

— Может, тебе стоит остановиться, если это так тебя злит.

— Я не могу остановиться. Я только об этом и думаю. — он вводит палец внутрь меня, и я выгибаюсь навстречу со стоном. — Днем и ночью я думаю о твоем вкусе. О твоем запахе. О мягкости твоей кожи под моим языком.

— Ты говорил, что любишь пытки. Теперь нет?

— Я уже за гранью пыток. Я на грани безумия, — говорит он голосом, который звучит так, будто он вот-вот сорвется. Сжав мое горло крепче, он заставляет меня закинуть голову, я ловлю ртом воздух, и он снова накрывает мои губы своими. Его пальцы двигаются во мне — ритмично, влажно; хлюпающие звуки и наше тяжелое дыхание — единственное, что слышно между нами. — Я должен трахнуть тебя. Не должен. Это неправильно. Но я должен.

Отпустив меня, он опускается на колени и срывает маску. Как только он приподнимает моё платье за разрез, прохладный летний воздух касается моей наготы; услышав звук рвущейся ткани, я смотрю вниз и вижу, что он разорвал тесемку моих трусиков. Белье падает на землю рядом с нами, и он вскидывает мою ногу вверх; его движения лихорадочные и поспешные, будто он боится, что в любой момент может себя остановить.

Мягкие губы прижимаются к моему клитору, и когда его язык проходится по чувствительной плоти, мой живот сводит спазмом, и я тянусь вниз, зарываясь пальцами в его волосы.

— О, Боже!

Он слизывает мои соки так жадно, будто не может оставить ни капли. Его шрамы щекочут мою кожу, я впиваюсь ногтями в его затылок, вскрикивая, пока он ест меня, как изголодавшийся зверь, не видевший пищи много дней. Безжалостная тяга его губ отрывает мои бедра от стены, я откидываю голову назад, упираясь ладонью в камни позади себя в поисках опоры.

— Люциан! Пожалуйста. — я не знаю, о чем умоляю его. О продолжении? О пощаде? О конце? Всё, что я знаю — мой живот напряжен, а мышцы горят от желания этого человека и его восхитительного гнева.

— Держи платье открытым. — его голос хриплый и требовательный, и я подчиняюсь, придерживая ткань для него. Не прерывая контакта с моей плотью, он резким движением расстегивает ремень, освобождаясь. Повернув голову, я наблюдаю, как он ласкает себя; вид его напряженного, явно жаждущего члена отзывается трепетом внутри меня.

Я извиваюсь под его ртом, шорох платья о камни лишь дополняет звуки похоти, наполняющие воздух, пока у меня вырывается стон.

— Люциан? Люциан? — Далекий голос Лауры вызывает во мне волну паники, и я толкаю его в макушку, чтобы он отпустил меня.

— Стой. Это твоя мать.

Сначала он не останавливается, но после моего настойчивого толчка отстраняется. Я опускаю ткань платья, наблюдая, как он прячет свой всё еще эрегированный член обратно в брюки.

— Какого черта она встала с постели? — подняв с земли маску вместе с моими выброшенными трусиками, он выпрямляется, стряхивает травинки с брюк и возвращает маску на лицо. Он засовывает мои трусики в карман и берет меня за руку, уводя обратно через стеклянную дверь.

В зале мертвая тишина.

Музыка смолкла.

Мы пробираемся сквозь толпу к её центру, и я резко замираю, прижимая ладонь ко рту.

Люциан отворачивается, скидывая пиджак.

— Господи, мама.

— Люциан, вот ты где, — лицо Лауры сияет улыбкой; она стоит посреди переполненного атриума, и на её теле нет ни ниточки одежды. Словно она совершенно не замечает вздохов и взглядов зевак.

Мое сердце болит за неё, когда я осознаю весь масштаб унижения, которого она, очевидно, пока не чувствует.

Рэнд набрасывает на неё пальто, а я сдвигаю свою маску вверх, хватаю пиджак Люциана и бросаюсь вперед, используя его, чтобы прикрыть её спереди, где тело всё еще обнажено.

— Я отведу её в комнату. — прикрывая её как могу, я проталкиваюсь сквозь толпу и вывожу Лауру за двери атриума.

Вырываясь, Лаура сопротивляется, поворачиваясь в сторону праздника.

— Куда мы идем? Мне нужно поговорить с Люцианом.

— Лаура, где Нелл?

— Кто такая Нелл? Ты видела Амелию? Я нигде не могу её найти.

На полпути к лифту мы наталкиваемся на Нелл; её глаза расширяются от паники, когда она спешит нам навстречу.

— Где она была?

— Она вошла прямо на маскарад. Все… все её видели. — я вздрагиваю, когда эта сцена снова прокручивается у меня в голове. — Боже, Нелл, где тебя носило?

— Я всего лишь отошла на минутку покурить. — опередив нас, она хватает Лауру за руку и жмет на кнопку лифта.

Двери открываются, и мы поднимаемся на второй этаж. Лаура дергается, пытаясь вырваться.

— Мне нужно поговорить с сыном. Почему вы не даете мне поговорить с сыном?

— Лаура. — Я кладу ладонь ей на щеку, заставляя её посмотреть на меня; мутная печаль в её глазах отзывается болью в груди. — Я попрошу его подняться и поговорить с вами. Но, пожалуйста, вам нужно одеться и лечь в постель, хорошо?

Она переводит взгляд на Нелл, которая, надо отдать ей должное, молчит как партизанка, и Лаура кивает.

— Хорошо, но мне нужно поговорить с ним немедленно. Это срочно.

Мы с Нелл помогаем ей дойти до спальни и достаем чистое белье и ночную сорочку. Простыня, на которой она лежала раньше, мокрая — скорее всего, именно это заставило её снять одежду. Пока Нелл помогает ей быстро сполоснуться в ванной, я перестилаю постель, заменяя грязное белье свежим. От того, что платье трется прямо о мою голую кожу, я чувствую себя такой же незащищенной, какой была Лаура, но стараюсь не обращать на это внимания. Когда они выходят из ванной, Лаура снова полностью одета.

Я помогаю ей лечь и укутываю одеялом, и Лаура улыбается мне.

— Она больше никогда не бывает внимательной.

Я оглядываюсь на Нелл, не понимая, осознает ли Лаура то, что произошло этим вечером. Надеюсь, что нет. Надеюсь, что то, что завладело её разумом, защищает её от этого знания.

— Кто?

— Амелия. Она всегда оставляла эти таблетки прямо на комоде, и я предупреждала её, что Рорк до них доберется.

Мы с Нелл снова переглядываемся и хмуримся.

— Что случилось?

— Ну, а ты как думаешь? Она не следила. Нужно всегда следить за своими детьми. Всегда.

На мгновение я задаюсь вопросом, в сознании ли она сейчас, ведь она ни разу не признавала, что её внук пропал или мертв. То, что она предполагает сейчас, фактически означает, что её невестка убила внука, оставив таблетки в доступном месте.

Теплые морщинистые руки хватают меня за локоть, и она приподнимает голову от подушки.

— Обещай мне, что не будешь оставлять таблетки, как она.

— Обещаю.

— Вот и хорошо. Ты станешь гораздо лучшей матерью для детей моего Люциана, чем она когда-либо была.

Я прочищаю горло; от её слов щеки обжигает румянцем смущения.

— Я теперь лягу спать, если можно.

— Да, конечно. — я выхожу из комнаты, Нелл следует за мной; в моей голове роится тысяча вопросов.

Нелл закрывает за нами дверь и шумно выдыхает.

— Слишком много потрясений для одной ночи.

Унижение, которое я всё еще чувствовала за Лауру, перерастает в гнев.

— Зачем ты это сделала? Зачем оставила её одну? — возможно, мои чувства иррациональны, но мне плевать. То, что произошло сегодня, было несправедливо по отношению к Лауре.

«Отойти покурить» — недостаточное оправдание для того, через что прошла эта бедная женщина. Скривившись, Нелл окидывает меня оценивающим взглядом.

— Не смей, черт возьми, судить меня. Не тогда, когда лицо её сына было у тебя между ног. — её слова бьют по моей совести, как удар под дых.

— Ты видела нас? Ты шпионила за нами? — минутный шок и стыд сменяются отвращением. — Вот почему ты не услышала, как она встала. Почему не видела, как она раздевается или выходит из комнаты. Ты была слишком занята слежкой?

— Трудно было не заметить, учитывая, что вы были у всех на виду.

Но мы не были. Ей пришлось бы специально высматривать нас, чтобы увидеть там, в тени.

— Ты хоть представляешь, как это было унизительно для неё? Все эти чертовы люди видели её в таком виде! А Люциан! Боже мой, если он вообще сможет смотреть этим людям в глаза после такого…

— О, бедный Люциан. Дай-ка я кое-что расскажу тебе о твоем маленьком Ромео. Он не хотел детей. Он не хотел Рорка. И я подозреваю, что он не хотел ребенка, которым была беременна Амелия, когда покончила с собой. Вообще-то, я готова поспорить, что именно поэтому она и убила себя.

— Откуда ты вообще знаешь, что она была беременна?

— Один из её анализов случайно попал в медицинскую карту Лауры. Сначала я подумала, что это Лорин, пока не посмотрела на имя в бланке. Амелия Блэкторн. Положительный ХГЧ за две недели до самоубийства.

— Лаура сказала…

— Плевать я хотела на то, что сказала Лаура. Женщина только что вошла голой в переполненный зал. Ты думаешь, она соображает, что, черт возьми, происходит в её семье? Если не считать её драгоценного Люциана…

— Ты просто завидуешь.

— Завидую? Тебе и Дьяволу Костяной Соли? Забирай себе это убийственное ничтожество. Не веришь мне? Спроси Джулию. Амелия никогда не оставляла таблетки там, где Рорк мог бы их достать. Никогда. Рорк боялся заходить в её комнату из-за этих чертовых кукол.

Джулия говорила мне то же самое в первую же ночь, когда я осталась в той комнате. Она сказала, что Рорк отказывался туда входить, что он до смерти боялся куклы на тумбочке. И всё же, это не доказывает вину Люциана в убийстве — ни Амелии, ни Рорка. Если предположить, что Рорк на самом деле мертв.

— Ты строишь предположения о нём без доказательств. Ты даже не знаешь наверняка, мертв ли Рорк, но уже готова обвинять Люциана?

— Ты ничего о нем не знаешь. Его уродливое лицо так глубоко залезло тебе под платье, что ты ослепла и не видишь ничего вокруг. Я видела мужчин, которые приезжали в этот дом. Иногда? Они не уезжают. Ты знала, что этот замок построен на огромной куче костей?

Непрошеное воспоминание о мужчине, которого Макаио и Рэнд сопровождали в лифт, вспыхивает перед глазами. Тот самый, в котором я была уверена — Франко. Ужас на его лице, когда двери лифта закрывались, будто он внезапно что-то понял. Я не помню, чтобы видела, как он уходил.

Первые ростки сомнения холодком пробегают по затылку.

— Почему же ты тогда всё еще здесь?

— Это не имеет значения. И плевать мне, веришь ты мне или нет. Но мой тебе совет? Будь внимательнее.