ГЛАВА 34

Исадора

Прошло почти две недели с инцидента с моей матерью и наркодилером. Я писала тете Мидж каждый день, иногда дважды, чтобы узнать, как она. Слышала ли она что-нибудь. Видела ли что-нибудь. Не появилось ли чувства, что он может вернуться. Всё было тихо.

Люциан не сказал мне ни слова с тех пор, как я отважилась ворваться в его кабинет, чтобы поблагодарить его. Иногда мы проходим мимо друг друга в коридоре, но это похоже на два корабля, расходящихся в безмятежном море. Мы не сказали ни единого слова друг-другу. Я ловила его взгляд на себе несколько раз, когда была в саду или играла на пианино, но никогда это не длилось дольше мимолетного мгновения, прежде чем он отводил глаза.

Возможно, я слишком много об этом думала, потому что в последнее время он стал чаще мне сниться. Мрачные сны, о которых я не посмела бы рассказать ни одной живой душе, даже Келси. Те, где он держит меня в плену в этом месте, и я ловлю себя на сомнениях — добрый он или злой. Прошлой ночью я проснулась в поту, задыхаясь, выкрикивая его имя. Унизительно думать, что Джулия могла меня услышать.

Полагаю, меня всегда тянуло к мужчинам постарше, так как я сформировалась гораздо раньше большинства девочек моего возраста. Мальчишки, с которыми я росла, были незрелыми и просто глупыми, вечно лапали. Тискали. Брали без спроса. Взрослые мужчины, как правило, ведут себя со мной иначе. Осторожно, если не сказать с любопытством.

Темный коридор первого этажа встречает меня, когда я выхожу из лифта и направляюсь к столовой. По пути я останавливаюсь у атриума и заглядываю внутрь, где за последние несколько недель подрядчики и строители превратили то, что когда-то было запущенным и заброшенным, в видение чуда и очарования. Здоровые лианы спускаются по позолоченным железным прутьям, переплетенные маленькими белыми огоньками. Свежеокрашенные стены и пышная зелень дают всплеск впечатляющего цвета. Фонари свисают с потолка, как звезды в ночном небе, а полы, отполированные и сияющие, отражают свет сверху. Захватывающе.

Я вхожу в комнату, где нет ни одного работника. Они, должно быть, на обеденном перерыве, поэтому я сажусь за пианино. На подставке для нот прислонено какое-то устройство. Маленькое и неуклюжее, оно напоминает мне рацию. Большая круглая кнопка в центре несет на себе символ воспроизведения, и из чистого любопытства я нажимаю на нее. Музыка доносится из динамиков, словно черные ленты, порхающие вокруг меня. Преследующая и мрачно-красивая.

Это произведение, которого я раньше не слышала; я закрываю глаза, впитывая каждый удар по клавишам, позволяя музыке окутать мои чувства. Печаль. Тоска. Ноты обретают форму в моей голове, как живое, дышащее существо. Видение рук Люциана, танцующих по белым клавишам и вверх по моим рукам, его кончики пальцев тянутся по моей коже. Я вдыхаю носом и выдыхаю через приоткрытые губы, пока музыка уносит меня обратно в мой самый недавний сон о нем. Я тянусь рукой, чтобы коснуться своих губ, вспоминая ночь, когда он поцеловал меня на крыше, мои глаза всё еще закрыты для всего, кроме сцены, разыгрывающейся под веками.

— Что ты делаешь?

От резкого, угрожающего тона я вздрагиваю, вырываясь из своих раздумий, и лихорадочно пытаюсь выключить устройство, нажимая на первую попавшуюся кнопку, которая останавливает музыку. Мышцы вибрируют, я оборачиваюсь и обнаруживаю Люциана, стоящего напротив меня с блокнотом, прижатым к бедру.

— Скажи мне, что ты ничего не испортила.

— Я... я не портила.

С гримасой, застывшей на лице, он шагает ко мне и выхватывает устройство.

— Я увидела диктофон, лежащий там, и...

— Это «Таскам», — говорит он, осматривая оборудование.

— Что?

— «Таскам». Используется для записи треков.

— Значит, это твоя музыка? — я не могу сдержать изумления в голосе, представляя, что такое прекрасное произведение зародилось в его голове. — Клянусь, я только слушала её.

Плечи его опускаются, он откидывает голову назад, зажмурив глаза, и нажимает кнопку воспроизведения.

«Скажи мне, что ты ничего не испортила». Я... я не портила. Я увидела диктофон, лежащий там, и...Это „Таскам“».

Запись воспроизводит наш разговор. Должно быть, я случайно записала его поверх музыки. Я прижимаю ладонь к лицу, колющие приступы шока пронзают мой живот.

— О, нет.

— Часами я пытался правильно записать этот отрывок. Теперь он пропал. — он машет блокнотом в воздухе. — Сбегал взять что-нибудь, чтобы набросать ноты. — сжав челюсти, он швыряет блокнот на струны пианино под крышкой.

— Люциан, мне так жаль. — раскаяние бьет по мне, сдавливая грудь, словно тяжелый кулак. — Я не хотела его трогать.

— Ты просто не можешь держать свои руки при себе, не так ли? — рычание в его тоне, вероятно, представляет лишь малую часть его гнева. Он бросает «Таскам» на подставку для нот, и когда тот падает на клавиши, выбивая резкую ноту, я вздрагиваю. — Я никогда его не вспомню.

Опустив взгляд, я смотрю на клавиши, и пока отголоски мелодии задерживаются в моей голове, мои глаза сканируют каждое положение моих пальцев. Я вижу их. Я знаю их.

— Я могу.

Всё еще отвернувшись от меня, он не утруждает себя тем, чтобы признать мой ответ. Издав неровный вздох, я кладу пальцы на клавиши и закрываю глаза. С первой ноты я чувствую, как черные ленты танцуют вокруг меня, пока я играю мелодию по памяти. Мягкое прикосновение его рук к моей коже. Тепло его дыхания у моей шеи. Каждый момент песни навечно выжжен его воображаемым соблазном, который вьется вокруг каждого нажатия клавиши. Сон разыгрывается в точности как раньше, каждый взгляд, каждое прикосновение. Вплоть до момента, когда он заканчивается, и я открываю глаза, встречая недоверчивый взгляд Люциана.

— Как ты это сделала? — неверие пылает в его глазах, пропитывая тон его голоса.

— Я сыграла это по памяти.

— Я буквально написал это несколько минут назад. Как ты могла знать ноты?

— Я не знала нот. Я не умею читать музыку.

Нахмурившись еще сильнее, он скрещивает руки.

— Как? Я слышал, как ты играешь Шопена. Листа. Баха.

— Всё по памяти. Но я никогда не учила ноты. — трепет в его взгляде слишком силен, и я ерзаю на банкетке. — Так... ты собираешься стоять там? Или мы будем восстанавливать эти ноты?

Он достает из-под крышки пианино свой блокнот, и я снова кладу руки на клавиши. Весь следующий час он заставляет меня играть небольшие фрагменты мелодии, пока он яростно записывает ноты, фиксируя каждую до единой. Каждый раз, когда я играю, приходят те же образы, из-за чего становится почти невозможно смотреть на него из страха, что он увидит желание, горящее в моих глазах. К тому времени, как мы заканчиваем, я мысленно занималась любовью с Люцианом снова и снова.

Он садится рядом со мной на банкетку, на его губах играет подобие улыбки, пока он смотрит на последнюю страницу с нотами. Для человека такого серьезного, такого сосредоточенного на бизнесе и своей работе, в нем есть некая уязвимость в той гордости, которую он излучает сейчас. Вот оно. Его слабое место, где сталь прогибается под нотами, а тени, которые, кажется, всегда следуют за ним, танцуют по стенам. Под огрубевшей кожей и крепкими костями — вот где прячется его счастье. Я наконец нашла его.

— Спасибо тебе за это.

Сложив руки на коленях, я киваю.

— Это прекрасное произведение. Было бы жаль его потерять.

— Было бы.

— Что ты будешь с ним делать? — я стараюсь не смотреть на его великолепные руки, длинные пальцы и идеально подстриженные ногти, его кожу, слегка тронутую возрастом.

— Ничего.

— Ничего? — должно быть, именно это чувствовал мой школьный учитель, когда я сказала ему, что не планирую продолжать заниматься музыкой. Я не могу допустить того, что Люциан позволит такому прекрасному произведению собирать пыль.

— Я написал его не для того, чтобы что-то с ним делать. Я написал его, чтобы выкинуть его из своей головы.

Какое же это, должно быть, удивительное место — его разум. Мрачное и порочное место, переполненное причудливым и странным, совсем как эта мелодия. Его глаза наконец останавливаются на мне, мягкое янтарное свечение его радужек затмевается тенями.

— Оно напоминает мне о тебе.

Сухость в горле становится очевидной, когда я пытаюсь сглотнуть.

— Чем же?

— Тем, какое оно преследующее. Нежное. Опасное, но при этом почему-то манящее, — именно те слова, которые я бы использовала для описания этой мелодии. — И чертовски раздражающее.

От смешка, вырвавшегося через нос, я закрываю лицо.

— Я раздражаю тебя?

— Постоянно.

Мой смех переходит в созерцательный вздох, когда его губы приковывают мое внимание, убаюкивая меня воспоминанием о том, как я была на крыше, лежа под ним. О том, сколько раз я думала о его поцелуе с той ночи, чувствовала вкус виски на языке и жаждала снова ощутить бабочек в животе. Борьба добра и зла в моей голове. Притягательность всего этого настолько опьяняет, что я даже не осознаю, что наклоняюсь к нему, пока мои губы не касаются его губ.

«Что ты делаешь?!» — предупреждение вопит в моей голове. Его бедро вздрагивает под моей ладонью, которую я невольно туда положила.

О боже мой.

Чувство крайнего стыда заливает меня мучительными оттенками красного, когда я отстраняюсь ровно настолько, чтобы увидеть неодобрение, потемневшее в его глазах. Он выхватывает мое запястье из своих коленей, пугая меня, и я задаюсь вопросом, не ударит ли он меня по лицу моей же собственной рукой.

— Ты неправильно понимаешь мои намерения.

— Прости, — щеки горят от унижения, я не могу заставить себя посмотреть на него. — Я думала, ты... В смысле мы... Я думала, ты хотел...

— Ты подросток. Практически ребенок. Я взрослый мужчина. — насмешка в его голосе густая и снисходительная.

— Я не ребенок, — огрызаюсь я, и моя злость отвлекает меня от смущения. — Помнится, раньше у тебя не было проблем с тем, чтобы поцеловать меня.

Глаз дергается, челюсть движется, он смотрит на меня в ответ.

— Пьяная ошибка, как я уже сказал.

Ошибка. Я была ошибкой. Я стараюсь не позволить этому болезненному удару его насмешки проникнуть мне под кожу, но ничего не могу с собой поделать.

— Ты действительно нечто. — ненавижу то, что мой голос срывается на последнем слове, и мне приходится на мгновение отвести взгляд, когда жжение в глазах грозит слезами. — Мы с тобой куда больше похожи, чем ты думаешь, знаешь ли. — вывернув руку, всё еще зажатую в его хватке, я вырываюсь и закатываю рукав рубашки, чтобы показать шрамы на своей руке. — Я тоже знаю, каково это — отталкивать людей.

Он не удостаивает их даже взглядом.

— Ты думаешь, твои маленькие незаметные шрамы делают нас похожими? Ты совсем не похожа на меня, Иса. Ты понятия не имеешь, кто я такой и что я сделал, чтобы заслужить свои шрамы.

— Ты не монстр. И не дьявол, которым тебя все называют. Дьяволы не помогают людям. — под холодными тенями в его глазах лежит искра тепла, настолько тонкая, что я почти сомневаюсь, не воображаю ли я её. — Ты просто одинок. Как и я.

Он издает невеселый смешок.

— Я никогда не был одинок. В этом и проблема обладания деньгами. Всегда есть кто-то, кто их хочет.

— Деньги — это всегда твое оправдание? Потому что моим всегда было то, что они недостаточно умны. Недостаточно зрелы.

Мускул на его челюсти дергается; я представляю, как он перемалывает мои слова зубами.

— Чего ты хочешь, Иса? — он подносит мое запястье к своему лицу, удерживая его там и целуя тонкие белые линии на моей коже. — Хочешь, чтобы я тебя трахнул? Чтобы ты могла добавить еще один в свою коллекцию?

— Пошел ты. — я дергаю руку назад, но он усиливает хватку. — Тебе не обязательно быть жестоким.

— Обязательно. Это моя природа. Впрочем, ты права. За эти годы я совершил с собой немало садистских вещей. — он проводит большим пальцем по моим шрамам, словно читая их, и та мерцающая теплота возвращается снова. — Но лишать себя чего-то всегда было для меня самым тяжёлым.

Печаль и одиночество в его голосе дергают меня за сердце, и на краткое мгновение я задаюсь вопросом, не его ли это искренность просачивается сквозь сталь. Рука всё еще поднята в воздухе, я разжимаю кулак, чтобы коснуться его лица. Он отшатывается, сбрасывая мою руку, его выражение лица снова становится настороженным и жестким.

Унижение вспыхивает во второй раз, и я вскакиваю с банкетки.

— Забудь. Я просто... Это было глупо.

Сильный рывок за руку притягивает меня к нему, пока мой зад снова не врезается в банкетку. Обхватив мой подбородок ладонью, он держит мое лицо и поглощает мое дыхание в обжигающем поцелуе.

Бабочки взрываются в моем животе, сердце трепещет бесконтрольно, целый зверинец крыльев и победы заперт внутри меня. Голова кружится, мышцы слабеют, и чертовски хорошо, что я сижу, иначе я бы, наверное, грохнулась в обморок. Я тянусь, чтобы за что-нибудь удержаться, и мои кончики пальцев встречают твердые, напряженные мышцы его бицепсов.

Дикое рычание сотрясает его грудь, его пальцы сжимаются крепче, его язык проникает за мои зубы. С нарастающим пылом он целует меня сильнее, и его рука скользит к моему затылку, крепкая хватка там пресекает любую возможность перехватить дыхание.

— Я устал от этих гребаных игр с тобой, — говорит он сквозь зубы.

Теплая ладонь скользит вверх по моему бедру, и когда он заходит за край моей юбки, я ахаю ему в рот. Его прикосновение исчезает, он обрывает поцелуй, оставляя холодную и горькую пустоту между нами. Проведя языком по губам, он смотрит на меня, тяжело дыша и раздувая ноздри. Завороженный взгляд на его лице напоминает мне животное, которое только что почувствовало вкус крови и еще не решило, пощадить или прикончить остальное.

Приковав свой взгляд к его взгляду, я веду его руку вверх по своему бедру и под юбку, мои собственные руки дрожат от страха и возбуждения.

— Всё в порядке, — шепчу я.

Его дыхание учащается, и янтарный цвет его глаз поглощается чернотой расширенных зрачков. При первом же скольжении его кончиков пальцев по влажному хлопку моих трусиков я вижу, как его выражение лица заостряется в знающей ухмылке. Я втягиваю воздух и закрываю глаза, концентрируясь на щекотке у барьера к моей плоти под ним. Я была с мальчиками, меня трогали мальчики, но никогда — такой запретный и недосягаемый мужчина, как Люциан Блэкторн. Экзотическое животное, запертое в клетке. Это как упасть в резервуар, не зная, пожрет ли меня в итоге кружащая рядом акула.

Теплое дыхание касается моей шеи, совсем как в моих снах, пока он водит пальцем вверх и вниз по впадинке, которую он нашел, по этой щели чувствительности. Дрожащий поток воздуха вырывается из моих приоткрытых губ. Я упираюсь одной ладонью в банкетку, извиваясь под его настойчивыми пальцами, и развожу колени, давая ему доступ.

— О, да, — выдыхаю я и закусываю нижнюю губу зубами, пока медный привкус не сводит мой язык.

— Ты — мое проклятие. Держаться от тебя подальше всё равно что пытаться задержать дыхание, когда прилив поднимается. — его слова танцуют в моей голове, глубокий тембр его голоса возбуждает мои чувства. — Я хочу утонуть в тебе.

Я откидываю голову назад, и грубая щетина на его лице, касающаяся моего горла, добавляет восхитительную щекотку, пока он отодвигает мои трусики в сторону, грубее, чем ожидалось, добираясь до голой кожи под ними. Он не суетится в своих движениях, как мальчики моего возраста. Каждое прикосновение намеренно и полно уверенности в том, что после этого я буду горячим, мокрым месивом.

— Ненавижу то, что я мог бы трахать тебя часами и никогда не устать от этого. — он целует меня вдоль края челюсти, и я инстинктивно поворачиваюсь к нему лицом. Его язык скользит по моим губам, он слизывает кровь, которую я пустила, прежде чем запечатать мой рот в собственническом поцелуе. Кончики его пальцев собирают липкую влагу, которую он вызвал между моих бедер, и он распределяет её по моему набухшему клитору, нежно потирая мой чувствительный бугорок, как крошечного питомца, которого он пытается пробудить ото сна. — Всё в тебе бесит меня, — цедит он мне в рот, излучая горячее и опасное напряжение, пока его пальцы работают под моей юбкой.

Я испускаю стон и приподнимаю бедра с банкетки навстречу его безжалостным движениям. В животе всё сворачивается, мышцы напряжены, и рубашка внезапно становится слишком тесной, колючая ткань щекочет мои соски сквозь кружевной бюстгальтер. Отпустив мою шею, он, кажется, замечает твердые выпуклости и проводит кончиком большого пальца по чувствительным соскам. Мучительный всхлип вырывается из моего рта, всё мое тело натянуто, будто под кожей проложены провода.

— То, как твое тело откликается на мое прикосновение. Как струны пианино, когда по ним бьет молоточек. Каждая нота песни, которую я пишу. Песни, которую ты продолжаешь умолять меня сыграть.

В его глазах — гипнотическая тьма, злобная и жаждущая, и я задаюсь вопросом, не так ли это ощущается за мгновение до того, как дьявол забирает душу. Я тяжело дышу в такт его движениям, его пальцы проникают глубже, кружась у моей промокшей киски, создавая аккорды музыки, вылетающие из моих губ. Он еще даже не вошел в меня.

— Ты мне снишься иногда. — хриплая текстура моего голоса отражает мое медленно исчезающее самообладание.

— Что тебе снится, Иса?

— Вот это. То, как... как твои руки на мне.

— Как далеко мы заходим в твоих снах? Я трахаю тебя?

Сама мысль об этом посылает покалывание возбуждения через всё мое нутро, и я не могу ответить ему из страха прозвучать как извращенка, которая фантазировала о нем. Боль между моих бедер нарастает, будто она привязана какой-то невидимой нитью, за которую он тянет ради собственного удовольствия, и вместо ответа я вскрикиваю.

— Конечно, я трахаю тебя. Как я ощущаюсь внутри тебя?

Жар его дыхания на моей коже, прикосновение его пальцев, звук его голоса. Этого слишком много. Слишком много. Мои чувства сейчас перегружены, я теряю контроль.

— Так хорошо. Я не хочу, чтобы это прекращалось.

— Ты хочешь мой палец внутри себя, Иса? Чтобы заполнить эту нежную маленькую дырочку чем-то толстым и теплым? — кончик его неумолимого маленького оружия кружит у моего входа для пущего эффекта, размешивая мокрую липкую влагу на моей коже, и я вцепляюсь рукой в банкетку, отчаянно нуждаясь в том, чтобы что-то сжать. Я бездумно киваю, мое тело потеряно в ощущениях, которые он разжег. Похоть полыхает во мне, костер нужды разгорается в самом центре. Я не могу сидеть смирно. Я не могу пошевелиться. Мое тело в хаосе, ожидая момента, когда он прекратит эти мучения и войдет в меня.

Его мрачный смешок проносится по мне.

— Какая жалость, — говорит он, и в тот момент, когда он убирает пальцы, жар внутри меня превращается в холодную и горькую тоску.

— Что?

Он обхватывает мою челюсть ладонью — той самой рукой, которая мгновением ранее ласкала мой сверхчувствительный клитор, и я чувствую запах возбуждения на его пальцах. Он прижимается своими губами к моим, забирая еще один кусочек меня.

— Я получаю удовольствие от боли. И нет ничего более изысканного, чем боль от лишения себя желаемого. — засунув пальцы себе в рот, он закрывает глаза, словно смакуя мой вкус на своем языке. — Ты слишком молода для меня.

Слишком молода. Слишком бедна. Слишком непопулярна. Я слышала это всю свою жизнь. Причины для отказа. Но от него это почему-то жалит сильнее. Непредсказуемая натура этого человека, этот лед и пламень — этого достаточно, чтобы я закричала от всего того напряжения, которое сжигает меня, как лихорадка. Горечь взрывается во мне.

— Зачем вы вообще прикасались ко мне, если не собирались доводить дело до конца?

Ухмылка овладевает его губами, такая, что мне хочется стереть её с его лица пощечиной.

— Зачем мы утруждаем себя дыханием, когда знаем, что умрем? — поднявшись с банкетки, он поворачивается, чтобы посмотреть на меня. — Я бы поимел тебя так, как тебя никогда раньше не имели, Иса. Считай это милосердием.

Ощущение, трепещущее в моем животе — это то, с чем я близко знакома, когда дело касается этого человека. Унижение. Мокрая и растрепанная, я почти уверена, что именно поэтому он вообще потрудился прикоснуться ко мне: чтобы показать, что ему не нужно доводить меня до конца, чтобы оставить меня разгоряченной и запыхавшейся от желания к нему, как глупую школьницу, влюбленную в учителя.

— В эти выходные намечается бал-маскарад. Я хочу, чтобы ты сыграла для меня.

Мой разум жаждет цепляться за разговор о том, что произошло между нами, но любопытство, вызванное его просьбой, вырывает меня из этих мыслей.

— На пианино?

— Да. Ты сможешь это сделать? Для меня?

Я хочу отказать ему, точно так же, как он отказал мне, но не могу. Мне стыдно признаться, что мне нравится эта его сторона. Эта дразнящая игра в кошки-мышки между нами. Не знаю почему. Может, я больна, но есть что-то захватывающее в том, чтобы дразнить дьявола.

— Конечно. Всё, что пожелаете.

Он засовывает руки в карманы брюк, уходя всё дальше от темы нас.

— Тебе понадобится что-нибудь надеть. Я распоряжусь, чтобы ты получила то, что тебе понравится. В городе есть бутик. У них записаны данные моей кредитной карты.

Платье. Еще одно чертово платье. Даже если парень за него платит, как в сцене из «Красотки», я всё равно с содроганием думаю о том, что придется надевать что-то вычурное. И без сомнения, любой бутик, где записана его кредитка, будет вычурным.

— Хорошо.

— Что-нибудь элегантное. На этом балу будет много очень влиятельных и важных людей. Оденься соответствующе. — и он выходит из комнаты.