ГЛАВА 24

Люциан

Пятнадцать лет назад.

Я нахожу утешение в темноте. В единственном месте, где они не могут меня видеть. На свету я обнажён, уязвим, незащищен, но здесь меня ничто не может коснуться. Я невидим. Безмолвный наблюдатель. Согнув колени к груди, я сижу в углу своей комнаты, глядя через окно на луну. Три недели назад я лежал, пристёгнутый к кровати, не имея ни малейшего понятия, день сейчас или ночь. Был лишь свет и тьма, и во тьме я находил покой.

То место, где я пробыл все эти недели, не было больницей. Место, куда моя мать выбросила меня, словно мешок старой, ненужной одежды, было фарсом. Ложью. Оно выглядело как больница. Пахло как больница. Было холодным и смердело страданием. Но под всей стерильной оболочкой и медицинским оборудованием скрывалось нечто зловещее и неправильное. Нечто, созданное для того, чтобы проникнуть мне в череп и перекроить синаптические связи в моей голове. Забрать то, что я научился воспринимать как захватывающее и волнующее, и превратить это в нечто, чего я боюсь. Во что-то, что я связываю с болью и отвращением. Паникой.

Единственная проблема в том, что ни один из так называемых врачей, пытавшихся меня вылечить, никогда по-настоящему не ходил по грани между жизнью и смертью. Если бы они ходили, они бы знали, что паника и страх там не существуют.

Жужжание насекомого щекочет мне ухо, и я отмахиваюсь. Оно пролетает снова, вибрирующий гул становится громче, и я вздрагиваю. Гул превращается в шипение. Непрерывное шипение мотыльков в их клетках. Такое громкое. Я ударяю ладонями по ушам, зажмуриваю глаза, пытаясь заглушить это.

Визг усиливается, превращаясь в крики. Они кричат. Высокий, пронзительный мучительный звук разрывает мои барабанные перепонки.

Я открываю рот, чтобы позвать на помощь, но не могу. Если я это сделаю, они решат, что мне снова плохо, и отправят меня обратно.

— Прекратите, — шепчу я. — Пожалуйста, прекратите.

Шипение утихает у меня в голове, когда я представляю, как чёрные мотыльки снова усаживаются в угол своих клеток. Я открываю глаза, ища их, уверенный, что они здесь, со мной, и дышу через нос, стараясь успокоить быстрое биение пульса. Ничего, кроме темноты — пока не щёлкает дверь, и свет из коридора не разрезает мою комнату.

Силуэт моего отца заполняет пространство, когда он стоит наполовину в дверях.

— Чувствуешь себя лучше?

Конечно нет. Со мной сделали такое, что никогда не покинет мою голову, всё это — часть грандиозного плана по перепрограммированию моего мозга. Чтобы заставить меня забыть Соланж и всё, чему она меня научила. Я не говорю этого отцу, лишь пожимаю плечами и киваю.

— Становится лучше.

— Хорошо. Я хочу, чтобы ты пошёл со мной.

Когда-то эти слова приводили меня в ужас, но теперь я онемел к подобным вещам. К словам. Сколько бы раз он ни наказывал и ни унижал меня, это не сравнится с болью, которая теперь стала постоянной частью моей жизни. Слоями плоти снаружи, которые я не позволяю проникнуть под кожу. Вместо этого я остаюсь анестезированным ко всему, и будто бы ничего и не происходило. Я следую за отцом к лифту, где он использует свой перстень как ключ, чтобы получить доступ к катакомбам. Мы подходим к двери той самой комнаты, куда он уже водил меня раньше, но, когда мы заходим внутрь, у меня скручивает живот от того, что там нас ждут двое мужчин.

Одного я никогда раньше не видел. Он лежит, пристёгнутый к креслу, похожему на стоматологическое, с повязкой на глазах, его тело раздетo до одних боксёров и носков. На вид ему под сорок или пятьдесят, если судить по седине в волосах.

Вид второго мужчины пускает дрожь по моему телу, и каждая мышца напрягается, когда отец подталкивает меня к доктору Фойгту.

— Я рассказывал тебе о нашем исследовании, Люциан. Теперь ты познакомился с хорошим доктором. Он — глава «Шаденфройде». Высоко уважаемый эксперт в области эпигенетики.

Губы знакомого мужчины растягиваются в улыбке, и он раскрывает руки, будто приветствуя меня. Всего несколько недель назад он не удосужился дать мне ни малейшего объяснения тем мучениям, которым меня подвергал, обращаясь со мной не иначе как с лабораторной крысой, а теперь будто бы рад меня видеть.

— Ах, Люциан, мальчик мой. Ты выглядишь здоровее.

Здоровее? У меня не было ни сил, ни желания делать что-то большее, чем целыми днями сидеть в своей комнате.

— Боль, которую ты пережил, будет сопровождать тебя в следующей фазе наших исследований, — добавляет он, сцепляя руки, словно это для него радостная новость.

— Следующей фазе? — мой взгляд мечется к мужчине на кресле, и я замечаю дрожь в его руках, от которой звенят металлические крепления ремней. Не так давно я сам был пристёгнут так же, не зная, с чем мне придётся столкнуться в тот день. Какие мучения «врачи» и «медсёстры» обрушат на меня.

— Это Роберт Таккас, — доктор Фойгт встаёт за изголовьем кресла, глядя на мужчину сверху вниз. — Расскажите нам, почему вы обратились к коллективу, Роберт.

Его язык скользит по сухим, потрескавшимся губам, кадык дёргается при глотке.

— Я… эм… в долгах. Мне нужны деньги, иначе я потеряю… мой дом. — Его рот дрожит, он явно пытается сдержать слёзы, но дрожь в голосе выдаёт его. — Мою семью.

— Мы согласились выплатить ему сумму, которую он запросил, по завершении его сеанса сегодня. С этими деньгами он сможет выплатить ипотеку, купить еду для семьи и снова встать на ноги.

— Какого сеанса?

Доктор Фойгт приподнимает подбородок, глядя на меня сверху вниз, и желание отвернуться душит мою храбрость и велит съёжиться. Но это мой дом. Несмотря на страх, колотящий меня изнутри, я выдерживаю его взгляд, пока он отступает к стене за спиной. Быстро оглянувшись через плечо, он берёт с крепления на стене один из предметов: длинную палку, с конца которой свисают кожаные, завязанные в узлы плети. Я узнаю этот инструмент — один из многих, которые он использовал на мне во время моего пребывания в институте. Судорожное дёрганье моего глаза отзывается воспоминанием о том, как эти плети хлестали по моей коже, ломая мне кости. Подойдя обратно к нам, он проводит пальцами по плетям и улыбается.

— "Кошка о девяти хвостах". Девять плетей, девять жизней. Ты знаешь, откуда пошло это название? — он делает лишь короткую паузу и продолжает: — Египтяне верили, что, будучи избит жгутами из кошачьей кожи, человек обретает добродетель от плети.

Он втыкает предмет мне в грудь, и я с хмурым видом качаю головой.

— Твой отец решил, что это будет хорошей возможностью для тебя научиться нашим методам.

— Каким методам?

Он дёргает головой в сторону Роберта.

— Пятьдесят ударов. Со всей силы.

— Нет.

Я оборачиваюсь к отцу, и это лишь ослабляет мою решимость. Он смотрит на меня сверху вниз, обнажив губы в отвращении.

— Мне бы не хотелось думать, что ты размяк после наших терапевтических сеансов, Люциан. Ты на собственном опыте знаешь, что чувствует эта плеть на плоти. Ты выжил.

— Даже не получив половины ударов.

Мой взгляд перескакивает на Роберта, который, кажется, дрожит ещё сильнее, и возвращается к доктору Фойгту. Я помню каждый удар, опускавшийся на мою кожу. То, как он оставлял синяки и рассекал меня.

— Я не сделаю этого.

— Мы наблюдали за тобой годами. Каждая драка в школе. Каждое последующее отчисление. В тебе идёт внутренняя борьба между добром и злом, но что, если это твоё призвание, Люциан? Что, если ты генетически предрасположен к такому поведению?

— Каждая драка была самообороной. Я не стремлюсь причинять другим боль. Я не буду.

Губы доктора Фойгта сжимаются в линию, и он кладёт руку на обнажённые плечи Роберта, заставляя того дёрнуться от прикосновения.

— Мне жаль, мой друг. Мы не можем вам помочь.

Мужчина извивается, словно его внезапно захлёстывает паника.

— Пожалуйста. Я умоляю вас. Пожалуйста, сделайте это. Мне нужны деньги. Моей семье нужны эти деньги.

Змеиное ощущение ползёт у меня под кожей, пока я слушаю, как мужчина умоляет о своём наказании. Словно это я вдруг становлюсь злодеем за то, что не хочу его назначать. Я хмуро смотрю на него, голова кружится от путаницы, правильное и неправильное сталкиваются у меня в черепе.

— Отвратительно, не правда ли? — говорит доктор Фойгт. — То, как мы готовы страдать ради такой обыденной вещи, как бумага и чернила, которые отделяют богатых от бедных. Ты не знаешь этого чувства, Люциан. С рождения ты жил в богатстве. Ты не знаешь ничего, кроме комфорта и безопасности. Ты никогда не знал голода. Того, что значит делать всё, что угодно, чтобы накормить голодающую семью.

— Почему бы тогда просто не дать ему деньги?

— Ты представляешь, сколько их к нам приходит? Умоляя о пощаде. О подачке? Чем он заслуживает этого больше других?

Он проводит руками по плечам мужчины.

— Так мы хотя бы получаем что-то взамен.

— Пытая его?

— Это исследование. Основанное на науке. Эволюции. Он всего лишь катализатор. Переменная для тестирования.

— Он человек.

— Который пришёл к нам сам. Мы не искали его. Он был прекрасно осведомлён о том, кто мы и чем занимаемся.

— Хватит! Ты сделаешь, как тебе сказано, или, клянусь Богом, я засуну твою задницу обратно в тот институт ещё на неделю!

Голос моего отца гремит у меня за спиной, скользя вдоль позвоночника.

— Я не потерплю и…

Доктор Фойгт поднимает руку, заставляя отца замолчать, и на мгновение я думаю, что Гриффин Блэкторн набросится на него, как он делает с каждым, кто задевает его гордость. Но вместо этого он опускает голову.

— Мальчик решает сам, — говорит доктор Фойгт. — Назначь этому человеку наказание, и мы заплатим ему то, что он просит. Он уйдёт с суммой, превышающей его годовой доход. Или скажи ему, что ты отказываешься.

Челюсть мужчины дрожит, словно он вот-вот заплачет, но я этого не сделаю. Мой выбор. Я не позволю им превратить меня в чудовище.

— Я отказываюсь.

***

Прошло два дня, и отец намеренно избегал меня. Он не наказал меня за то, что, я уверен, счёл дерзостью. Будто меня вовсе не существует.

До сегодняшнего дня.

Я сижу на одном из стульев напротив его стола, сложив руки на коленях, чтобы он не заметил, как я ёрзаю. Напротив меня он держит свернутую газету и постукивает ею по поверхности стола, словно насмехаясь, одновременно глядя на меня. Я задаюсь вопросом, ударит ли он меня этой штукой.

В ответ на мои мысли он бросает газету передо мной, и она разворачивается на первой полосе, где заголовок гласит: Житель Бостона погиб ужасной смертью, бросившись с эстакады на оживлённую трассу.

Тошнота подступает к горлу, когда я замечаю имя Роберта Таккаса в тексте статьи.

— Скажи мне, как ты думаешь, что привело бы к меньшим страданиям? — насмешливые слова отца лишь сильнее вонзают нож в мою совесть.

— Это не моя вина.

— Не твоя вина? Представь, если бы он вышел отсюда с деньгами, которые просил?

— Я не позволю тебе винить меня в этом.

— Мне и не нужно. Ты винишь себя сам. Это написано у тебя на лице.

Слёзы подступают к глазам, злость и вина тянут и растягивают меня изнутри, разрастаясь.

— Ты мог дать ему деньги.

— Ничто не даётся бесплатно, Люциан. Ничто. Включая тебя. — он встаёт из-за стола, и, возможно, это всего лишь тени за его спиной, но он кажется больше, чем обычно. Более пугающим. Когда он обходит стол, мой пульс учащается, руки сжимаются в кулаки, в ожидании момента, когда мне придётся защищаться. — Этот мир состоит из сильных и слабых. Считается, что природа решает, кто выживает, а кто погибает, на основании определённых генов, данных нам при рождении. Но это неправда. Твой прадед и его отец до него были голодающими рыбаками. Мужчинами, которые не могли прокормить свои семьи. По всем законам он должен был погибнуть вместе со слабыми. В страдании, в боли он нашёл силу, и эта сила изменила его судьбу. — он тянется к наполовину выкуренной сигаре, лежащей на краю пепельницы, и поджигает её. — Однажды эта компания будет в твоих руках. И я боюсь, что она там погибнет. Поколения труда и лишений…

— Я не хочу её.

— Что ты сказал?

— Я не хочу твою компанию и твою тайную группу. Я хочу уйти.

Его глаз дёргается, когда он смотрит на меня в короткой паузе молчания.

— И что ты будешь делать со своей жизнью, Люциан? Играть на пианино? — в насмешке и презрении его голоса я стискиваю зубы, а он усмехается. — В мире тысячи и тысячи музыкантов. Но существует лишь одна успешная судоходная компания во всей этой стране. Построенная потом и жертвой.

— И кровью. Кровью невинных людей. Скольких ты убил, чтобы оставаться наверху, отец?

— Столько, сколько нужно. — он склоняет голову, будто изучая меня. Всегда пытается понять, о чём я думаю. — Чёрт возьми, ни один мой сын не будет зарабатывать на жизнь, играя на пианино. Ты с таким же успехом мог бы все эти годы заниматься балетом. Лишь по милости Бога ты так преуспел в спорте, как преуспел.

По милости Бога? Я пахал. Тренировался до изнеможения. Ни разу не пропускал тренировку и в итоге установил рекорды штата. Но, оказывается, всё это — по милости Бога.

— Ты возглавишь эту компанию. Ты займёшь своё место в Schadenfreude. Или я…

— Убьёшь меня? Как ты убил её?

— Кого?

— Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю. Я видел её. В пещере. Мёртвую. Я видел, как ты трахал её.

Его губы складываются в злобную улыбку человека, которому всё равно, что его поймали.

— Педофилку? Ту, что любила играть с маленькими мальчиками? Да. Я трахал её. А потом избавился от неё.

Непрошеные вспышки воспоминаний мелькают в моей голове, словно смутный сон. Красивая женщина. Длинные тёмные волосы. Её руки между моих бёдер. Похожая на Соланж, но, возможно, не такая экзотичная — будто разбавленная версия её.

— Ты был всего лишь мальчиком, когда мы наняли её няней. Шесть лет. Твоя мать с подозрением относилась к любому, кто проводил с тобой слишком много времени, поэтому мы установили камеры по всему поместью. — его голос сопровождает череду образов, всё ещё проносящихся в моей голове. — Всё началось с ощупываний. В основном в ванной. Она трогала тебя. В целом безобидно. Твоя мать… она всегда была очень заботливой, но с Моник — особенно.

Моник. Мисс Моник. При звуке её имени внутри меня вспыхивают новые образы. Хихиканье. Мягкие прикосновения. Щекотка и сжимающиеся узлы в животе.

— Твоя мать настояла, чтобы мы от неё избавились. — не сводя с меня глаз, он выпускает дым сигары. — И я это сделал.

Воспоминания кружатся и сталкиваются в моём мозгу, смешиваясь в бессмысленную кашу.

— Ты врёшь. Женщина, которую ты убил, была Соланж.

— По словам Фридриха, эта Соланж, о которой ты постоянно говоришь — результат травмы, полученной после смерти Джуда и насилия со стороны твоей няни. Галлюцинация.

Я не выдумал её. Я не мог. Она была настоящей. То, что она со мной делала, было настоящим. Я всё чувствовал. Я качаю головой, но даже когда готовлюсь спорить, перед глазами мелькают образы: моя мать, никогда не признающая присутствия Соланж в комнате. Слуги, бросающие на меня странные взгляды, когда мы проходили мимо вместе. То, как она исчезала из замка на несколько дней и появлялась лишь тогда, когда мне было плохо или я был в стрессе.

Нет. Я не мог её выдумать. Как можно выдумать что-то, что ощущалось настолько реальным?

— Я не позволю тебе выставить меня сумасшедшим. Так что можешь снова отправить меня в то место. Это была не больница!

— Это институт, где мы встречаемся. Там проводится ряд исследований, но Фридрих решил, что тебе будет комфортнее провести первый сеанс здесь.

— Они, блядь, пытали меня там!

— Фридрих хотел изучить природу твоих галлюцинаций. Посмотреть, как они могут повлиять на то, чего мы пытаемся достичь. Через эти заблуждения ты многократно подвергал себя опасности. Самоубийство ничего не даёт, Люциан. Оно ничего не доказывает.

— Я не пытался покончить с собой.

— Как мы вскоре выяснили. У тебя развились мазохистские наклонности. — он пожимает плечами и перекатывает сигару между пальцами. — Ничего постыдного. У меня они тоже были, хотя и не такие опасные, как у тебя.

— Я хочу выйти из этого исследования.

— Боюсь, это невозможно. — он снова затягивается сигарой, поворачивая её так, чтобы был виден ярко-оранжевый огонек на конце. — Единственный выход — смерть.

Кипящая внутри меня ярость взрывается, и я вскакиваю со стула. Отказываясь слушать ещё хоть слово, я срываюсь к двери.

— Люциан! — кричит отец мне вслед, но я выбегаю из его кабинета, по пути врезаясь в Рэнда.

— Люциан, куда ты идёшь?

Я мчусь через вестибюль и вылетаю за парадную дверь. Через двор и в лес. Папоротник и ветки на земле впиваются в ступни, царапая и раздирая ноги. Лёгкий вечерний ветерок охлаждает пот, собравшийся на обнажённой коже. Вскоре деревья расступаются, открывая небольшую поляну и утёс вдалеке. Я бегу к нему быстрее.

Звук волн, разбивающихся внизу, поёт, словно заупокойная песнь, над ураганом мыслей, кружащихся в моей голове.

Соланж. Она не была настоящей. Никогда не была. Я сумасшедший. Я выдумал её, а только сумасшедшие выдумывают подобное дерьмо. Моя мать была права. Я болен. Я так болен. Как можно вообразить целого человека, делающего с тобой то, что делала она?

Резко остановившись, я смотрю вниз на тёмные воды в сотне футов подо мной. Луна подсвечивает гребни волн, разбивающихся о скалу. Сердце колотится в груди. Воздух становится разреженным.

Я прыгаю.

Щекочущее ощущение в животе взрывается паникой.

Перед глазами ничего не мелькает, кроме мира, проносящегося мимо с головокружительной скоростью.

Холодный удар обжигает кожу, давление сжимает грудь, когда я погружаюсь в море. Ледяная вода обнимает меня, утягивая глубже, ко дну. В темноту внизу.

Я всё ещё жив.

Я всё ещё жив.

Я отталкиваюсь от тянущей силы. Мышцы горят, пока я карабкаюсь по скользкой жидкой стене вокруг меня. Лёгкие пульсируют от потребности в воздухе, я толкаю себя вверх, пока не вырываюсь на поверхность.

Утёс остаётся вдалеке, а море уносит меня всё дальше. С усталостью, тяжёлым грузом давящей на меня, я плыву вперёд, к берегу по другую сторону скалы. Наверное, уходит добрых двадцать минут борьбы с водой, нехваткой воздуха, мышцами, которые вот-вот откажут. Когда мелкое песчаное дно касается моих ног, я едва держусь на ногах.

Дрожа от пронизывающего холода, я трясусь всем телом, зубы стучат, челюсть ноет от напряжения и скованности. Рухнув на колени, я ползу, сопротивляясь тянущим волнам, пока пятка ладони не упирается в сухой песок, и, перевернувшись на спину, я лежу, глядя на звёздное небо и луну, слабый и задыхающийся.

Я жив.

Я мысленно снова и снова прокручиваю момент, когда прыгнул с того утёса, не подумав ни о каких последствиях. Умер бы я или выжил — мне было всё равно. Всё, что имело значение — это изысканный прилив страха и безрассудства, пылавший во мне. Парадокс — мчаться навстречу смерти, чтобы почувствовать себя живым. Взрыв смеха разрывает мою и без того измученную грудь от этой мысли.

Моё тело напрягается, и я засовываю руку в промокшие штаны, где мой член уже полностью твердый. Несколько быстрых движений —и я кончаю сильнее, чем когда-либо прежде.