ГЛАВА 13

Исадора

Настоящее

— Что мне сыграть дальше? — сложив руки на коленях, я сижу за пианино, ожидая, когда миссис Блэкторн перечислит следующее произведение.

— Как ты запомнила музыку? — будь то по натуре или намеренно, в её тоне всегда присутствует подозрительная нотка.

— Тётя сыграла её для меня один раз, а я слушала.

— Твоя тётя играет на пианино?

— Нет. Она включила её фоном, пока я делала домашнее задание. Она где-то прочитала, что классическая музыка делает умнее, или что-то в этом роде.

Её глаза сужаются, когда она постукивает пальцем по книге, лежащей у неё на коленях.

— Ты услышала её один раз. И запомнила.

— Да. Я, эм… — я жестом указываю на голову, пытаясь вспомнить слово, которым мой консультант это называл. — У меня есть своего рода дар. Скорее проклятие. Я не могу слушать песню, чтобы у меня не двигались пальцы.

Мысль о том, как это должно выглядеть со стороны, заставляет меня усмехнуться, но, судя по суровому выражению, по-прежнему занимающему её лицо, она явно не разделяет моего веселья.

Эту женщину будет невозможно расколоть.

— Так почему ты работаешь здесь, если у тебя такой поразительный дар? — говорит она так, будто это вовсе не дар.

— Вы мне не верите, даже после того, как я только что сыграла это для вас?

— На разучивание этого произведения у тебя могли уйти месяцы, годы. Ты утверждаешь, что услышала его один раз. Я много лет преподавала игру на пианино. Я знаю, что возможно, а что — нет.

— Хотите, я сыграю что-нибудь ещё?

— Я настаиваю.

— Хорошо, тогда… — развернувшись обратно к пианино, я ставлю пальцы на первую ноту «Лета» Вивальди. Хотелось бы мне знать разницу между лёгкими и сложными произведениями, но для меня они все одинаковы. Их отличает друг от друга лишь та музыка, на которой мои пальцы спотыкаются. В первый раз, когда я услышала это, я закрыла глаза, представляя каждый свой удар в спазматической скорости, и могла представить каждый звук от каждой клавиши, к которой прикасалась. Я не имею ни малейшего понятия, какую стандартную ноту я играла, диез это был или бемоль. Я знала только звук, и когда мои уши слышали его, мои пальцы жаждали найти его.

Мой учитель музыки иногда играл со мной, ускоряя мелодию, чтобы посмотреть, повлияет ли это на мою способность копировать. Не из зависти или злости к моему таланту, а чтобы проверить мои возможности. Независимо от скорости или темпа, я каждый раз улавливала последовательность клавиш.

На последней ноте я оставляю пальцы на клавишах и улыбаюсь. Не для миссис Блэкторн, а из-за того, как быстро я вспомнила произведение, которого не слышала много лет. То самое, которое мой учитель музыки играл фрагментами, чтобы посмотреть, смогу ли я собрать его в голове в одну цельную мелодию.

— Вивальди. Одно из более сложных произведений.

Для женщины, чей разум не всегда надёжен, у неё, безусловно, бывают поразительные интуитивные моменты, когда дело касается музыки и кукол.

— Моему Люциану нравилось играть для меня. Он был очень хорош, — глядя куда-то вдаль, она приподнимает уголки губ в улыбке. — Он, разумеется, знал ноты.

Остановившись, она склоняет голову, и её выражение лица твердеет в хмуром взгляде.

— Его отец ненавидел это. Считал это слабостью нашего сына. — с фырканьем она качает головой. — Ты только представь. Такой уровень концентрации и сосредоточенности ума требуется, чтобы играть эти сложные произведения, а он считал это слабостью.

— Жаль. Я всегда хотела научиться нотам.

— Разве в школе не было кого-нибудь, кто мог бы тебе их показать?

— Мой учитель музыки, но сама мысль о том, чтобы оставаться с ним наедине после школы, вызывала у меня мурашки.

Лёгкая улыбка изгибает её губы.

— Забавно, как мы лишаем себя чего-то из-за собственных страхов, не так ли?

Впитывая её слова, я некоторое время сижу молча.

— Вы преподавали игру на пианино. Не могли бы вы научить меня?

— Боже, нет. Мои дни преподавания пианино давно прошли. У меня больше нет к этому интереса. — её хрупкие пальцы поднимаются, и она чешет подбородок. — Люциан наверняка всё ещё помнит. Он мог бы научить тебя.

Похоже, она снова потеряла рассудок, если думает, что я попрошу её сына давать мне уроки игры на пианино.

— Неважно. Это не обязательно.

— Ты тоже боишься Люциана?

— Нет, я просто… я знаю, что он занятой человек. Я уверена, у него нет времени на уроки пианино.

— У него есть время трахать прислугу. Уверена, он сможет выкроить час-другой, чтобы показать тебе несколько нот на пианино.

От её комментария под моей кожей змеёй проползает вспышка дискомфорта, и я ловлю себя на том, что задаюсь вопросом, кого именно из прислуги он трахает. Джулию? Или одну из других служанок, которых я видела снующими тут последние два дня?

— Даже с половиной изуродованного лица он всё равно умудряется очаровывать дам.

Возможно, тех, кого он привлекает. В голову приходит образ, который я нашла прошлой ночью, и как бы мне ни хотелось спросить её, что с ним случилось, я понимаю, что с Лаурой нужно быть осторожной и воспринимать каждый вопрос как возможный триггер.

— Значит, он всегда умел обращаться с женщинами?

— Боже мой, — закатив глаза, она ёрзает в кресле. — В школе они буквально не давали ему прохода. Он учился в школе для мальчиков, но рядом был и сестринский кампус, и те девочки… — она качает головой. — Никакого стыда. Присылали ему записки с описанием того, что они фантазируют делать с ним. Я нашла одну в его школьной сумке в начале второго года обучения. Девушка, утверждавшая, что обожала его с начальной школы. Респектабельная дочь генерального директора банка. И всё же она описывала зависимость, которую у неё развилась к… занятиям определёнными вещами, думая о нём. Отвратительно.

Часть меня хочет усмехнуться, в то время как другая часть чувствует, будто её слова каким-то образом адресованы мне, хотя я не имею никакого отношения к её сыну.

— Иногда… человеку просто хочется, чтобы его заметили.

— По неправильным причинам.

— Конечно.

— Некоторых он игнорировал. Другим, я уверена, потакал. Мальчики есть мальчики и всё такое. Он был красив, спортивен, и не имело значения, какого они были возраста — женщины просто тянулись к нему.

— Он когда-нибудь любил? — я не знаю, почему задаю эти вопросы. Мне не следовало их задавать, но я заснула с образом его лица, его печального, мрачного лица, и не могу перестать думать об этом.

— Люциан любит настолько, насколько он способен. Будь то час, день или неделя. Но я не думаю, что какая-нибудь женщина когда-нибудь будет владеть его сердцем полностью. Ближе всего к этому был его единственный сын.

Некоторое время я изучаю её, чтобы убедиться, что при упоминании Рорка она не соскользнёт в очередную галлюцинацию, затем киваю и встаю с пианинной скамьи.

— Не хотите пойти прогуляться или что нибудь в этом роде?

После лёгкого стука Джулия появляется в дверном проёме, выпрямляя осанку, когда Лаура поворачивается к ней лицом.

— Прошу прощения за вторжение, дамы. Мисс Эми здесь по поводу гардероба.

— Ах, замечательно! — Лаура оборачивается, её глаза сияют так же, как и раньше, когда рядом с ней флиртовал доктор. — Пора подобрать тебе подходящую одежду.

О, Боже.

***

— Я не знаю… — прижав палец к щеке, Лаура склоняет голову, отражаясь сразу в трёх зеркалах, установленных перед платформой для примерки, где я стою напоказ в её спальне. — Слишком безвкусно, если хочешь знать моё мнение.

Я предполагаю, что Эми где-то за тридцать, учитывая юный, лишённый морщин блеск её лица. Её стиль напоминает что-то более богемное: узорчатые брюки и лёгкий топ с открытыми плечами. С её шеи свисают нити ожерелий — бусины разного размера, перекликающиеся по цвету с её брюками.

Я смотрю вниз на наряд, который она для меня выбрала: белую, свободную крестьянскую блузу и джинсы, с тонким плетёным кожаным ожерельем. Немного в стиле «хиппи», на мой вкус, но лучше, чем твидовые костюмы, с которыми, как я думала, она появится.

— Ты просила меня подобрать гардероб, подходящий для девятнадцатилетней. Не для тебя, Лаура.

Полагаю, эта девица — одна из немногих, кому сходит с рук так с ней разговаривать. В каком-то смысле я ей завидую. Её волосы закинуты набок, мелированные пряди тёмных и светлых оттенков переплетены между собой, а когда она улыбается, у неё самые ровные и белые зубы, какие я когда-либо видела.

— Не переживай, я не собью тебя с толку, — шепчет она, наклоняясь ближе, заправляя в джинсы только переднюю часть моей блузы.

— Что ещё у тебя есть? Платья есть?

— О, я… я не ношу платья. На самом деле я перестала носить платья лет в двенадцать, когда Эбигейл Уотсон рассказала всему классу, что у меня слишком много волос на ногах. Вскоре я, конечно, начала бриться, но с платьями, как и с шортами, если уж на то пошло, больше не связывалась. Даже когда одно лето работала в марине.

— Я всё-таки принесла одно. Но, полагаю, ты сочтёшь его слишком безвкусным.

Эми закатывает глаза, явно задетая предыдущим комментарием Лауры.

— Я хочу увидеть его на ней, — настаивает Лаура, и сейчас я отдала бы что угодно, лишь бы платформа подо мной раскрылась и поглотила меня целиком.

Когда Эми оборачивается, её брови приподнимаются в немом извинении. С фырканьем я спускаюсь с платформы и направляюсь в ванную за платьем, которое нахожу висящим на вешалке рядом с гардеробом одежды, привезённой Эми.

Белое, льняное, на тонких бретелях, с лифом на крючках — это воплощение всего, что я ненавижу. Напоминает то, что богатые туристки носят на пляже, когда пытаются обновить свои соцсети. Я неохотно переодеваюсь и с ужасом обнаруживаю, что оно сидит на мне идеально. Единственная моя надежда теперь — что Лаура возненавидит его так же сильно, как и я. Линии на моих предплечьях буквально кричат, привлекая внимание, и их невозможно скрыть, как и мою татуировку. Скрестив руки на груди, я хотя бы прикрываю худшее. Те немногие, что на внешней стороне предплечья, можно принять за травму.

В тот момент, когда я переступаю порог ванной, первый же вздох говорит мне, что я обречена.

— О боже, Эми. Это… совершенство. Абсолютное совершенство!

Качая головой, я даже не пытаюсь взобраться на подиум позора, чтобы они могли разглядывать меня со всех сторон.

— Правда, я не могу носить платья.

— У тебя нет выбора, дорогая. Ты представляешь меня. Думаешь, Джулии нравится форма, в которой она убирает?

— Нет.

— По выходным и в нерабочее время ты можешь носить всё, что хочешь. Но пока ты служишь моей компаньонкой, ты будешь носить то, что нравится мне. Ясно?

Фу. Я даже не могу посмотреть в зеркало. Я чувствую себя самозванкой. Как ребёнок, впервые примеряющий туфли на каблуках и спотыкающийся в них. Это неестественно женственно.

— Да, конечно.

— А что это у тебя там на руке? Татуировка? — неодобрение в голосе Лауры звучит так, будто она произносит это с полным ртом червей.

— Да.

Как ни странно, она не первая. Трудно поверить, что кто-то до сих пор фыркает при виде татуировок — таких обычных в наше время, но это Темпест-Коув.

— И что вообще значит “Неуязвимая”?

Я бросаю взгляд на Эми, чьё любопытное выражение говорит о том, что ей не меньше, чем Лаура, интересно моё объяснение.

— Ничего, на самом деле, — лгу я.

— В мои времена это называли “татуировками шлюх”, — Лаура хихикает, проводя пальцем по верхней губе. — Хотя я всегда хотела такую.

Её неожиданное замечание в конце обрывает язвительный ответ, уже готовый сорваться у меня с языка.

Не утруждая себя объяснениями, она машет рукой.

— Какие туфли у тебя есть к этому платью, Эми?

Следующий час я стою перед зеркалом, как одна из многочисленных кукол, запертых в соседней комнате, пока у меня не набирается целый гардероб одежды, которую я бы никогда не выбрала сама. Не то чтобы я жаловалась — ведь всё это было оплачено Блэкторнами.

К тому времени, как Эми уходит, я снова оказываюсь в белом платье — по просьбе Лауры.

— Оно действительно тебе идёт. Я не из тех, кто так свободно признаётся в подобном, как ты знаешь.

— Спасибо.

— Сделай мне одолжение, хорошо?

— Конечно.

Что угодно, лишь бы убраться к чёрту из этой комнаты.

— Сходи в библиотеку и принеси мне книги. Хороший подбор. Эти я уже прочитала как минимум дважды за последние два месяца. Она указывает на стопку книг возле кровати. От триллеров до любовных романов. — Отнеси их обратно.

— Вы любите исторические романы и триллеры?

Я собираю с десяток книг в охапку, мышцы дёргаются, чтобы не уронить их.

— Гриффин называл мои любовные романы нелепыми. Забавно, именно того, чего не хватало в нашем браке, он и считал нелепым.

Её комментарий вызывает у меня улыбку.

— Если вам станет легче, моя тётя тоже считала их нелепыми. Называла пустяковым чтением.

— Твоя тётя когда-нибудь была замужем?

— Один раз. Он ей изменял.

Фыркнув, она поворачивает голову к окну.

— Мужчинам свойственно изменять. За что бы мы их ещё ненавидели, если бы не за это?

— Я принесу книги.

Поднявшись на лифте на первый этаж, я спешу в библиотеку, которую запомнила по экскурсии с Рэндом. Я надеюсь, что никто не увидит меня в этом нелепом платье и босоножках с ремешками, которые она настояла надеть. По крайней мере, у них нет каблука и они прикрывают мои неокрашенные пальцы ног.

Оказавшись в библиотеке, я чувствую знакомую завесу облегчения, словно попала в другой мир. Для меня это всегда было так — источник спасения, когда всё становилось слишком напряжённым. В детстве я терялась в мирах и сказках, далёких от моей реальности. Волшебные истории о принцессах и принцах, рыцарях и девах. Лишь повзрослев, я поняла, что жизнь вовсе не подражает вымыслу. На самом деле, если бы я хотела более точного описания, мне стоило бы читать мемуары сломанных детей и разрушенных домов, потому что даже Золушке, у которой жизнь дома была довольно дерьмовой, не приходилось просыпаться с матерью-наркоманкой.

Я смотрю вверх на ярусы книг, тянущиеся до самого потолка, и улыбаюсь возможностям. Бесконечный выбор историй, выстроившихся на полках за полками. Горя желанием начать, я резко разворачиваюсь — и врезаюсь в стену; горсть книг из моих рук падает на пол.

— О, чёрт!

Оказывается, стена — это тело. То самое тело, в которое я врезалась прошлой ночью, с крепкими руками и россыпью волос на груди, выглядывающих из-под расстёгнутой рубашки.

Не утруждая себя тем, чтобы взглянуть на его, без сомнения, раздражённое лицо, я опускаюсь на колени и собираю упавшие книги.

— Мне очень жаль.

— Похоже, я не могу избежать тебя, — говорит он с ноткой раздражения.

Я хмурюсь, слегка оскорбившись.

Лакированные туфли превращаются в колени, когда он опускается рядом со мной и поднимает несколько романов, упавших раскрытыми так, что мне становится неловко.

— Вижу, литературные вкусы моей матери не изменились. Если только это не твоё.

Мои щёки заливает жар смущения, когда он протягивает мне книгу — на обложке полуголый мужчина лапает обнажённое бедро женщины, чьё платье задрано, а его лицо зарыто в груди, выпирающие из корсета с полукапами. Вспоминая слова Лауры о неодобрении её мужа по поводу чтения, я хмурюсь ещё сильнее, лоб почти сводит от усилия. Я выхватываю книгу у него из рук.

— Ничего плохого в этом нет, даже если бы было.

— Я и не говорил этого.

Я наконец поднимаю на него взгляд, успев заметить, как его глаза скользят в сторону. Опустив взгляд, я вижу собственное декольте, выглядывающее из этого дурацкого платья, и быстро выпрямляюсь, отводя плечи назад.

Лёгкий захват моей руки заставляет мышцы напрячься, и когда он переворачивает моё предплечье, разглядывая шрамы, а его брови опускаются с тем, что я бы истолковала как отвращение, внутри груди распускается паника. Я хочу отдёрнуть руку, но моё тело застывает в шоке, пока я жду, что он спросит, зачем я сделала это с собой. Как я могла изуродовать собственную кожу — и, что хуже, ради чего?

На этот вопрос я и сама не могу ответить, кроме того, что тогда это казалось правильным. Было хорошо выпустить эту боль и ярость, от которых казалось, что я вот-вот взорвусь. Словно я выпускала все токсины из своей жизни и очищала кровь от демонов, как при экзорцизме.

Его большой палец проходит по скоплению тонких шрамов — худшее из моей боли навсегда вписано в кожу, — и моё лицо кажется запечатанным вулканом, со всем давлением и стыдом, закупоренными в голове.

Не задав ни единого вопроса, он отпускает меня и протягивает последнюю книгу. Прижимая стопку к груди, я изо всех сил стараюсь скрыть румянец на коже — доказательство моего унижения.

Пальцы сжимают мой локоть; мягкие прикосновения пускают холодок по коже, пока он помогает мне подняться. Когда я встаю, он отпускает меня, засовывая руки в карманы.

— Сомневаюсь, что боковые зеркала тебе сильно помогут.

Напряжение последних секунд сменяется обидой.

— Ровно так же бесполезно, как тебе клаксон.

Его челюсть дёргается, будто это его забавляет. Жест, который меня не забавляет.

— И всё же именно ты постоянно врезаешься во всё подряд.

— Может, если бы это “всё” не сливалось со стеной, я бы его замечала.

О боже. Я даже не хотела это ляпнуть. Правда в том, что этот мужчина совершенно несливаем, если такое слово вообще существует. Он — таинственное, внушительное присутствие, способное сжать любое помещение, в которое он входит. Интригующее и величественное — несмотря на шрамы.

Юмор в его глазах твердеет, превращаясь в злобу.

— Красивое платье. Уверен, моей матери было очень весело выбирать его для тебя. Не сомневаюсь, ей надоедает целыми днями наряжать кукол.

— Я не её… игрушка для переодевания.

Что?

Снова его губы дёргаются, словно он сдерживает смех, что лишь подогревает моё раздражение.

— Подозреваю, к тому моменту, как она наиграется с тобой, у тебя будет полный шкаф платьев.

Моя челюсть отвисает, пока разум лихорадочно ищет достойное оскорбление в ответ. Мой взгляд скользит по его одежде, которая, если быть честной, действительно ему идёт — факт, злящий меня ещё сильнее. Я склоняю голову с усмешкой.

— Вижу, она и тебе подбирает гардероб.

Что с этим мужчиной не так? Уже второй раз он вытаскивает наружу эту мою мерзкую сторону, словно хочет уволить меня за дерзость.

Он делает шаг ко мне — я отступаю назад, пока стена не упирается мне в позвоночник. Упираясь ладонью в стену, он наклоняется вперёд. Сейчас меня до чёртиков пугает не его лицо, а близость его тела, и я внезапно остро осознаю его размер по сравнению с моим. Какой маленькой и хрупкой я, должно быть, выгляжу рядом с ним. Низкой. Тонкой. Совершенно ломкой.

— Осторожнее, девочка, — шепчет он мне на ухо, и от тёмного обещания в его тоне по коже бегут мурашки. Аура власти, исходящая от каждой клетки его тела, словно щелчок кнута. Он отталкивается от меня и собирает книги со стола позади себя, замечаю, что это справочники по музыкальной композиции, и постукивает костяшками по дереву. — По крайней мере, мне разрешено носить брюки.

Когда он проходит мимо, оставляя за собой вкусный шлейф своего одеколона, я выдыхаю и качаю головой.

Тупое платье.

* * *

С охапкой книг в руках я выхожу из лифта и, услышав крики, бросаюсь к спальне Лауры, плечом распахивая дверь.

— Лаура?

У кровати Нелл прижимает её руки, пока Лаура извивается, пытаясь вырваться.

— Амелия! Почему ты мне не отвечаешь? Ответь мне!

Я бросаю книги на стоящий рядом стул и стремительно пересекаю комнату к другой стороне кровати.

— Что случилось?

— Ты не можешь уходить, не сказав мне. — злость в голосе Нелл ударяет, как пощёчина по лицу.

— Она отправила меня вниз за книгами. Я всего лишь… я всего лишь ушла на несколько минут.

— Я нашла её на балконе, она звала Амелию.

О боже. Психическое состояние этой женщины столь же предсказуемо, как ураган пятой категории.

— Мне жаль. Это больше не повторится. Я буду предупреждать тебя каждый раз, когда ухожу. Я могу чем-нибудь помочь?

— Нет. Я дала ей кое-что, чтобы она уснула. Просто жду, пока она успокоится. Ты можешь идти. Она будет без сознания до конца дня.

Плечи опускаются, и я не могу избавиться от ощущения, что снова её подвела. Выходя из комнаты, я оглядываюсь туда, где Лаура наконец успокоилась. Лишь её голова перекатывается из стороны в сторону, пока она смотрит в потолок.