ГЛАВА 45

ЛИЛИЯ

Что?

Я уставилась на свой результат на первый экзамен по энтомологии, пытаясь разобраться в оценке, введенной в компьютер.

Сорок пять баллов из восьмидесяти, что равнялось пятидесяти шести процентам. Я не получала пятьдесят шесть процентов на экзаменах со времен средней школы.

Пролистав представленный документ, я обнаружила множество страниц с красными пометками рядом с моим эссе, и поначалу оценка казалась почти объективной из-за всего этого... пока я не пролистала их. В примечаниях были отмечены нелепые технические ошибки, например, запятая, которая должна была быть точкой с запятой, абзац, который, по мнению Гилкрист, должен был быть новым, за исключением того, что информация относилась к предыдущему абзацу, и я, очевидно, не привела достаточно аргументов в своих пунктах, как ей хотелось бы.

Я сдерживала желание расплакаться, пока ждала окончания занятия. Я бы с удовольствием сравнила оценки с другим студентом, но единственным знакомым мне человеком был Спенсер, который не потрудился прийти, и мне не хотелось общаться с ним после событий на гала-бале. Хотя с тех пор он пытался мне позвонить, но я его игнорировала.

Когда занятия закончились, образовалась небольшая очередь из студентов, ожидавших беседы с профессором Гилкриста, и я терпеливо ждала своей очереди, несмотря на то, что мне хотелось вылезти из кожи вон. Когда я, наконец, дошла до входа, я шагнула вперед, моя рука дрожала от гнева, который расцвел за последний час.

— Чем я могу вам помочь, мисс Веспертин? — В ее голосе звучала скука, которая только подстегнула мое разочарование.

— Моя оценка… У меня вопрос по количеству баллов. Все мои эссе и ответы на вопросы были правильными?

— Угу. И?

— Я получила пятьдесят шесть баллов за грамматические и форматирующие ошибки? Вы не указали, насколько важны эти ошибки и как они влияют на оценку.

Невозмутимое выражение ее лица не изменилось от моей жалобы. Более того, оно стало еще более самодовольным.

— Это курс колледжа. Вы должны хорошо знать, как правильно оформлять эссе.

— Я понимаю, но... пятьдесят шесть процентов? Я имею в виду, что у меня все ответы правильные. Я поняла материал, и у вас не было никаких замечаний по составу и содержанию моих эссе.

Откинув плечи назад, она уперлась локтями в парту, переплетя пальцы.

— Скажите, вы собираетесь когда-нибудь заниматься научной деятельностью?

— Да.

— Да. — Ее брови взметнулись вверх в улыбке, которая была одновременно жалкой и снисходительной. — И поэтому написание грантов — это огромная часть финансирования этих исследовательских проектов. Если вы не умеете правильно оформлять документы, вы будете выглядеть неумело. — Она пренебрежительно вскинула руки. Пренебрежительно поставила оценку, которая сильно повлияла на мой суммарный балл.

— Это имело бы смысл... если бы это был курс по написанию грантов.

— Пожалуйста, скажите мне, что вы не одна из тех студентов, которые чувствуют свое право на получение гранта в зависимости от обстоятельств.

— Простите? — Я прочистила горло, шок от ее слов привел меня в оцепенение.

Надменный кончик ее подбородка подсказал мне, что я не ослышалась и не поняла смысла.

— Я не пытаюсь ничего усложнять, — добавила я. — Меня просто беспокоит, как это отразится на моем общем среднем балле.

— Это, безусловно, повлияет на все в не лучшем ключе, что является позором. Кажется, обездоленные не предназначены для гордого и достойного учреждения, такого как Дракадия. Я ошибалась насчет вас.

— Как это?

Она постучала пальцем по крышке своей чашки с черным кофе.

— Я видела, как вы дважды переглядывались со Спенсером во время экзамена. Вам повезло, что я не завалила вас за списывание.

Списывание? Списывание!

Это обвинение поразило меня, как удар в сердце. Я потратила несколько часов на подготовку к этому экзамену.

— Я не списываю, и если бы мне пришло в голову списывать, то уж точно не у Спенсера.

Невесело усмехнувшись, она покачала головой.

— Вы высокомерная маленькая штучка, не так ли? Такая заносчивая и довольная собой.

— Что? Я не.... Я не понимаю. Я клянусь вам, я никогда не обманывала. И не буду. — Я ненавидела, что мой голос дрожал от грозящих слез. — Я хочу, чтобы у меня все было хорошо, пока я здесь.

— Я уверена, что хотите. И я уверена, что ваше манипулятивное поведение действует на некоторых профессоров здесь, в Дракадии, мисс Веспертин. Но я не из их числа. —Последовавшая за этим высокомерная улыбка вонзилась в мое тело, как ржавая вилка. — А теперь, если вы меня извините, у меня важная встреча. Оценка остается неизменной.

Холодное отчаяние зашевелилось в моей груди, когда я вышла из ее класса. Я планировала пообедать в Кавике, но решила, что лучше всего будет вернуться в общежитие, чтобы выспаться. Усталость и злость навалились на меня тяжелым грузом, а ведь мне предстояло пережить еще два дневных занятия.

Когда я обогнула здание, минуя маленький переулок, что-то схватило меня за руку, и сильный рывок заставил меня отшатнуться назад, на твердую поверхность. Я открыла рот, чтобы закричать, но рука заслонила его, и мое тело потащило назад, в переулок. Там твердые камни здания врезались в мой позвоночник.

Передо мной стоял Спенсер, один глаз опух и стал фиолетовым, оба глаза были красными с глубокими черными кругами под ними. Его тело тряслось, губы были опущены, как будто он собирался заплакать.

Я вскрикнула, и он сильнее сжал руку, его челюсть сжалась от разочарования.

— Пожалуйста! Послушай меня! Хотя бы минуточку. Я умоляю тебя.

Сердце заколотилось в груди, я смотрела на него, гадая, что он сделает. Был ли он настолько безумен, чтобы задушить меня? Достаточно ли он зол, чтобы ударить меня?

— Я знаю, ты думаешь, что я пытался... причинить тебе боль... той ночью. И я клянусь тебе, Лилия. Я не пытался. Я не причиню тебе вреда. Никогда. — Его голос дрожал, как будто он был на грани срыва. — Есть вещи, о которых ты не знаешь... люди, которые... очень плохие здесь. И профессор Брамвелл — один из них. Ты понимаешь?

Я не потрудилась ни покачать головой, ни кивнуть в ответ на его замечание.

— Он выбил из меня все дерьмо той ночью. Он сделал это с моим чертовым глазом. — На это я попыталась покачать головой, и он прижался ко мне, яростно зарычав. — Да, он это сделал! Я, блять, видел его. Он снял эту гребаную маску и выбил из меня все дерьмо. И никто мне не верит. Ни Лэнгмор. Ни мой гребаный отец. Даже ты. — Он опустил взгляд, в его глазах блестели слезы. — Были ли у меня намерения в ту ночь? Нет. — Закрыв глаза, он покачал головой. — Конечно. Как я мог не иметь, когда ты пришла в том платье? Но я не накачивал тебя наркотиками. Я бы не стал этого делать. Только не с тобой.

Я откинула голову в сторону, и он убрал руку от моего рта.

— Ты накачал Мел наркотиками?

Его брови сошлись, и он вздохнул.

— Да. Но это не то, что ты думаешь. Я просто пытался выяснить, что ей известно о Дженни и Брамвелле. Мне просто нужно было, чтобы она немного расслабилась.

— Ты пытался заняться с ней сексом?

— Я флиртовал. Пытался поцеловать ее, вот и все. Опять же, это была просто попытка заставить ее поговорить со мной.

— Значит, она говорила правду. Ты действительно подонок.

Пальцы впились в мои руки, и он крепче прижал меня к себе.

— Я сделал это дерьмо не потому, что хотел. Я сделал это, потому что должен был.

— Что, черт возьми, это значит? Твой отец подговорил тебя накачать ее наркотиками?

Выражение его лица потемнело, и холодная струйка тревоги коснулась моей шеи.

— Я же говорил тебе. В этой академии есть плохие люди. Некоторые хуже других.

— Я видела тебя с Гилкрист. Я видела, как она... прикасалась к тебе.

Выражение стыда исказило его лоб, и он отвел от меня взгляд.

— Ты поцеловал ее.

— Она угрожала, что завалит меня, если я не... — Он скорчил гримасу и выдохнул с трудом, отвращение скривило его губы.

— Если ты не сделаешь что?

В его глазах блеснули слезы, когда он покачал головой.

— Спенсер, если бы ты не сделал что? Это Гилкрист подговорила тебя на все это?

Он посмотрел в сторону переулка и вернулся ко мне, его рука судорожно гладила мои волосы.

— Ты мне нравишься, Лилия. Очень. Слишком сильно. Я не могу перестать думать о тебе, и меня убивает осознание того, что ты меня сейчас ненавидишь.

— Я не ненавижу тебя. Просто мне очень нужно, чтобы ты сказал мне правду.

— Если я тебе дорог... хоть немного... хотя бы как друг, ты будешь держаться подальше от Брамвелла.

— О чем ты говоришь? Он мой профессор.

— Я вижу, как он иногда следит за тобой. Ты даже не понимаешь, как сильно он за тобой следит. Он следил за тобой на занятиях. Он, наверное, и сейчас за тобой следит, черт возьми. Этот парень — псих.

Несомненно, испытывая замешательство, затуманившее мой разум, я покачала головой.

— Да. Следит. Будь осторожна, Лилия. И вообще, уходи из этой академии на хрен. Тебе же лучше. —Положив ладонь на мое горло, он не сжал его, а только погладил большим пальцем. Его лицо скривилось, как будто он мог заплакать прямо здесь. Но вместо этого он бросился бежать по аллее.

***

Странная уязвимость поселилась во мне, когда я шла по туннелю для трупов в сторону лаборатории профессора Брамвелла. Несмотря на то, что я весь день убеждала себя в том, что Спенсер не прав, что я достаточно наблюдала за Брамвеллом, чтобы понять, что он не следил за мной таким образом, его аргументы все равно оставляли меня в замешательстве. Спенсер явно испытывал неприязнь к Брамвеллу, и хотя то, что его друга выгнали, было достаточной причиной, чтобы заподозрить, что он может питать к нему какую-то неприязнь, но до какой степени эта неприязнь может дойти? Чтобы он выставил Брамвелла как нападающего? Выставит его полным отморозком, который преследует меня повсюду?

Как будто мои проблемы и так не были сложены, как башня Дженга, готовая вот-вот рухнуть, из колледжа Би мне позвонили и сообщили, что по гранту они смогут оплатить только половину стоимости обучения и что я должна как можно скорее перечислить пять сотен.

Пяти сотен у меня на тот момент не было.

Чувствуя себя подавленной событиями дня, я вошла в лабораторию и обнаружила сгорбленного профессора Брамвелла, изучающего что-то на столе, перед которым он стоял. Рядом с ним мерцала свеча, и он тыкал пинцетом в столешницу. Этого было достаточно, чтобы отвлечься и забыть о Спенсере, Би, Гилкрист и всех прочих горестях, которые только могли явиться на ум.

Когда я почувствовала, что меня трогают за лодыжки, я опустилась на колени, чтобы погладить Бэйна, благодарная за его милое приветствие в такой дерьмовый день, и подошла к профессору Брамвеллу, чтобы увидеть, что это был мотылек, которого он разложил на очень широкой пластине микроскопа; его грудная клетка была разрезана так, что видны внутренние органы. Он поднял в воздух длинного, тощего черного червяка, который извивался и метался. Профессор наклонил голову и взял другой набор щипцов, с помощью которых он держал один конец червя неподвижно, пока рассматривал паразита.

— Сукин сын.

— Что это такое? — спросила я, заинтригованная благоговением в его голосе.

— Еще один с зубами.

— Зубы?

Он положил его рядом с мотыльком, зажав его конец, и когда он переместил его под объектив, я заглянула на маленький квадратный экран, чтобы увидеть крошечные клыкоподобные структуры, щелкающие по щипцам.

— Похоже, они эволюционировали.

— Вы хотите сказать, что эти штуки... — От одной мысли об этом у меня скрутило кишки. Наверное, не помогло то, что я пропустила и обед, и ужин после того, что произошло ранее.

— Да. Теперь они, видимо, могут зацепиться. — Он поднял червяка, опустил его в банку с прозрачной жидкостью и накрыл крышкой. Рядом он поднял горящую свечу и держал ее над мотыльком, как будто искал еще червей.

Под тем углом, под которым он держал свечу, пламя мерцало на костяшках его пальцев, и я нахмурилась: похоже, это не произвело на него никакого эффекта. Он не двигался. Он даже не вздрогнул, как будто не почувствовал этого.

— Профессор! — Я бросилась к нему, и он испуганно отшатнулся, уронив банку с червем на пол, где стекло разбилось вдребезги. Червь извивался по плитке в сторону стока.

— Нет! Черт! — Он побежал к нему, скользя по скользким плиткам, но удержался и поставил ботинок на водосток. Червь скользнул по его ботинку, приподняв его верхнюю половину, которой он постучал по поверхности кожи. — Подайте мне щипцы!

Я бросилась к скамейке и подхватила щипцы, поскользнувшись на небольшом количестве воды, как и он несколько минут назад.

Он бросился ко мне, поймал мою руку, прежде чем я упала, и поднял меня на ноги.

На мгновение ошеломленная, я перевела дух, и в то же мгновение мы оба повернули голову в сторону червяка, поймав только его хвостовую часть, когда он сползал в канализацию.

Он вздохнул.

— Черт.

— Мне очень жаль. Я не хотела... — Возможно, это была усталость вкупе с голодом, и добавьте к этому тот факт, что я только что разочаровала его, но мой голос дрогнул, и я сморгнула слезы.

Словно осознав, что все еще держит меня за руку, он нахмурился и отступил назад, засунув руки в лабораторный халат.

— Что с вами?

Я покачала головой, не желая говорить ему, потому что от его слов я бы точно расплакалась, а я не собираюсь плакать в присутствии этого человека.

— Я уберу этот беспорядок. — Когда я шагнула в сторону кладовки, он отступил в сторону и преградил мне путь.

— Лилия, расскажите, что случилось.

Странное чувство зашевелилось в моей груди, когда он произнес мое имя, а когда я подняла взгляд на него и увидела беспокойство в его глазах, я не смогла сдержать слез.

— Я не могу.

— Скажи мне. Сейчас же.

Почему я защищала Гилкрист? Думала ли она обо мне хоть немного, когда говорила эти слова? Нет. На самом деле, вероятно, ее черному сердцу было приятно осознавать, насколько сильно ее слова сокрушили меня. То, что она каким-то образом увидела меня насквозь и проникла в самые глубокие ямы моей неуверенности в себе.

— Гилкрист обвинила меня в списывании на экзамене. Она поставила мне пятьдесят шесть баллов.

Его глаз дернулся, челюсть сжалась.

— Сейчас она также не отступает от своих обвинений?

— Я не знаю, планирует ли она выдвигать обвинение в списывании, но если да, то это все испортит. Меня выгонят, и я не буду допущена к следующему семестру.

— Успокойтесь. Ей понадобятся доказательства. — Хотя уверенность в его тоне пронзила мое беспокойство подобно зазубренному лезвию, она не устранила его полностью.

— Она обвинила меня в том, что я списывала у Спенсера. Она и раньше угрожала завалить Спенсера. Ради меня он не станет говорить правду.

Он фыркнул.

— Как будто Спенсер держит свечку... — Он замолчал, недовольно ворча.

Я не знала, почему этот полушутливый комментарий наполнил меня удовлетворением и и развеяло путаницу в моей голове. Может быть, потому, что этот человек редко говорил комплименты. А может быть, потому, что я почувствовала, что он на моей стороне.

— Чтобы доказать, что студентка списывала, нужны огромные усилия, и я не думаю, что даже у нее хватит на это сил и мотивации.

Облегчение, которое я испытала, рассказав ему этот маленький кусочек своего дня, оставило во мне желание вывалить на него все, каждую жалкую деталь, пока я не очищусь от нее, но я не стала этого делать. Ему не нужно было знать о моих финансовых проблемах в дополнение ко всему остальному.

У этого человека, вероятно, было больше денег, нежели чем он представлял, на что их тратить. То, что я задолжала тысячу за обучение Би, а на моем счету оставалось всего десять баксов, наверняка показалось бы ему абсурдным. Да и всем студентам, учившимся в этом университете, тоже. Я еще не встречала ни одного, кто был бы обременен финансами так, как я.

— Иногда мне кажется, что поступление сюда было ошибкой. Мне все время кажется, что все против меня. Нет никакой перспективы.

— И что же? Вы хотите вернуться в Ковингтон?

— Я не знаю. Я не хочу, но... — Даже если я буду платить школе Би те две сотни, которые Брамвелл согласился давать мне каждую неделю, все равно потребуется больше двух месяцев, чтобы все выплатить. И это при условии, что Коннор будет продолжать выплачивать свою половину. — Просто иногда все кажется таким тяжким.

— Значит, ваш выход — бросить академию. Отказаться от стипендии.

— Как я уже сказала, я не хочу этого делать, но...

— Только не надо этого. Может быть, вы и умная, но я чертовски уверен, что вы говорите глупости.

Я могла бы отдать ему должное, не зная, что сейчас творится у меня в голове, и что Гилкрист — лишь одна из многих причин для беспокойства, но его ответ все равно вывел меня из себя. Люди с деньгами почему-то всегда выводили меня из себя, и я ненавидела себя за это, но, черт возьми, иногда они вели себя так, словно их проблемы были наравне со всеми остальными. Что бы он подумал, если бы узнал, что я выложила на сайт гребаное порно-видео только для того, чтобы оплатить обучение сестры? Стал бы он меня за это осуждать? Читал бы мне лекции о добродетели и человеческой порядочности?

— С каких это пор вас это волнует? Я уверена, что вы будете рады вернуться в свою тихую лабораторию, где никто не бьет банки и не выпускает образцы в канализацию. Мне не место в этой школе, среди студенток, которые тратят сотни на платья для одного вечера. Которые могут позволить себе модный кофе латте в милых маленьких чашечках с логотипом в виде золотого дракона, — сказала я, по-снобистски вскидывая руку. — Которым не нужно думать ни о чем, кроме своих оценок и учебы. Я устала напрягаться из-за вещей, которые никогда не приходят им в голову.

— Значит, возвращение в Ковингтон избавит тебя от всех этих проблем?

— Конечно, нет. Но в Ковингтоне все борются. По крайней мере, я не какой-то там изгой.

— Да. Замечательно. Будешь ходить на какую-нибудь дерьмовую работу, которую ты будешь ненавидеть и обижаться до конца своих дней.

— Какая тебе разница, останусь я или нет? — Я искала в этих обычно апатичных глазах хоть какое-то объяснение тому, почему он вдруг стал выглядеть обеспокоенным.

— Это важно.

— Почему?

— Кто-нибудь обращался с тобой здесь как с отбросом? Кто-нибудь бросал тебе в лицо что у тебя нет денег?

На ум пришла Гилкрист, ее комментарий, сделанный ранее, который, очевидно, впился в меня своими когтями, учитывая то, как я себя чувствовала в тот момент, но я не потрудилась об этом упомянуть. Вместо этого я промолчала, что он, видимо, воспринял как ответ на свой вопрос.

— Перестань жалеть себя. Ты выглядишь нелепо.

— Я выгляжу нелепо? Почему? Потому что у меня нет тех же проблем, что и у богатой элиты?

— Нет. Смешно то, что ты вообще пытаешься себя с ними сравнивать.

— Ах, да. Я почти забыла, что они в другой лиге. Спасибо, что вернул меня к реальности. — Слезы навернулись на глаза, когда я решилась признаться в том, что мучило меня весь день. — Возможно, Гилкрист была права, когда говорила, что обездоленные не предназначены для такого гордого и достойного заведения, как Дракадия.

Презрение омрачило его глаза.

— Она сказала это тебе?

Как бы я ни жалела о том, что сказала это вслух, мне было приятно рассказать это кому-нибудь. Снять с себя часть унижения, которое все еще терзало мою гордость.

— Да. После того, как она обвинила меня в том, что я не имею права, исходя из моих обстоятельств. Так скажи мне еще раз, почему я выгляжу нелепо. Почему я не имею права сравнивать себя со своими сокурсниками. Почему я не должна вернуться туда, где мне самое место.

Его челюсть сдвинулась, губы скривились в отвращении.

— Потому что ты лучше их. Сильнее. И, к сожалению, тебе придется сильнее бороться за то, чего ты хочешь. Но у тебя есть понимание вещей, недоступных их пониманию. Ты уникальна, Лилия. И, ей-богу, если ты растратишь этот интеллект на невежественные слова такой завистливой стервы, как Лоретта Гилкрист, это будет самым вопиющим проступком, который ты когда-либо совершала.

Жар охватил мое лицо. Руки затряслись от желания обнять его и поцеловать. Вместо этого я уставилась на него, сосредоточившись на прерывистом дыхании, которое вырывалось из меня.

Удушающее напряжение между нами грозило воспламениться от одного смелого движения, от одного удара спичкой. Его рука обхватила скамью, на которую он опирался, и именно тогда я заметила блестящую красную отметину и воспаленную кожу в том месте, где он обжегся свечой.

— О, Боже мой! — Я потянулась к его руке, но он отдернул ее, прижав кулак к груди. — Ты очень сильно обжегся. Тебе нужно промыть и обмотать это.

— Я знаю, что мне нужно.

— Верно, — сказала я, делая шаг назад. Конечно, он наверняка проходил клиническую практику в отделениях неотложной помощи и ожоговых отделениях в какой-то момент своей жизни. — Неужели ты совсем не чувствуешь?

— Нет. Нисколько.

— Я не могу представить, как это ужасно. Как страшно не чувствовать.

Он опустил руку, разминая пальцы.

— Я с этим смирился.

— Ты страдал от этого всю свою жизнь?

— Да.

— Мне жаль.

— Я не нуждаюсь в вашей жалости, мисс Веспертин. — Его голос стал жестче, пространство между нами внезапно стало холоднее. — Если вы будете так любезны убрать разбитое стекло, я буду вам очень признателен. Будьте осторожны, не порежьтесь.

— Конечно.

Следующие два часа я занималась рутинными лабораторными делами — автоклавировала, стерилизовала новый раствор агара и ловила на себе случайные взгляды профессора Брамвелла, как тогда, на бале, — взгляды украдкой, которые, в действительности, ничего не значили. Ничего, кроме любопытства. Я вспомнила вечер, когда он сказал мне, что при других обстоятельствах преследовал бы меня. Что бы ни заставило его признаться в этом, он, должно быть, спрятался в свою скорлупу и накрылся одеялом.

Протирая вытяжной шкаф, я заметила поднос с пробирками, в которых находился странный фиолетово-черный раствор. Нахмурившись, я повернула голову в сторону, читая вертикальные надписи на пробирках — NyxVar2.10, NyxVar2.12, NyxVar2.15. Под ними были указаны токсин Ноктисомы и дата. Делая вид, что я что-то усердно оттираю, я изучала странную жидкость внутри, почти мраморную смесь пурпурного и черного, которую, должно быть, он планировал вводить мотылькам.

В конце моей смены доктор Брамвелл, не говоря ни слова, проводил меня до автобусной остановки. Плечи ссутулились, взгляд был устремлен в землю, он выглядел озабоченным. И я решила, что слишком устала, чтобы засыпать его вопросами, поэтому мы шли молча. Как и в прошлый раз, он наблюдал за мной издалека, пока я не уловила мерцание автобусных огней, поднимающихся из-за холма, и не помахала ему рукой. Засунув руки в карманы, он развернулся и направился обратно в свою лабораторию.

Капли дождя попали мне на руку, а когда я откинула голову назад, холодные брызги усеяли мое лицо. Идеально. К счастью, автобус был близко, потому что чем дольше я стояла, тем быстрее падали капли. Быстрее. Быстрее.

Когда автобус, наконец, подъехал ко мне, дождь усилился и сильно стучал по тротуару. И тут я поняла, что забыла сумочку и документы в лаборатории.

Черт! Черт!

Они мне понадобятся, чтобы попасть в общежитие.

Черт, черт!

Застонав, я махнула водителю автобуса, чтобы он ехал дальше, и пока ливень обрушивался на меня по дороге, ударяя по коже, как растворяющиеся пули, я трусцой побежала обратно в лабораторию, пока не добралась до мусоросжигательной комнаты, где стряхнула с себя ледяную воду, все еще прилипавшую к коже. Дрожа, я спускалась по холодному туннелю для доставки трупов, стиснув зубы, чтобы они не дребезжали. Сегодня я надела юбку, думая, что смогу избежать дождя, который обещали к вечеру. В любом случае, мне повезло, что пришлось идти в ней.

Когда я вошла в комнату для вскрытий и направилась к крючкам, на которых висели лабораторные халаты, профессора Брамвелла не было видно. Подойдя, я заметила, что из кармана моего халата что-то торчит. Записка.

Открыв ее, я обнаружила небольшую пластиковую карточку с логотипом кофейни «Логово дракона». На приложенной бумажке было просто написано: Теперь вы можете покупать кофе, когда захотите. — Б

Это был годовой абонемент, который он, должно быть, купил для себя, и, вспомнив отголоски своего прежнего поведения, я поморщилась. Это было совсем не похоже на меня, быть такой жалкой и самокритичной, но я устала. Стресс. Растерянность. Раздражённость. Целый ряд эмоций, которые превратились в идеальный шторм. И даже сейчас я чувствовала себя глупо, что вывалила все это на него.

Расстегнув халат, я обнаружила спрятанную под ним сумочку и схватила ее, вспомнив о том, что мне предстоит страшная прогулка до общежития, ведь последний автобус уже ушел. Я буду вся мокрая и, если повезет, заболею ужасной пневмонией, доказав, что мама была права все эти годы.

До моих ушей донесся звук — громкий, болезненный, полный страдания. По позвоночнику пробежал холодок, волоски на затылке встали дыбом.

Звук повторился, и на этот раз в нем прозвучал отчетливый мужской голос, который я узнала. Брамвелл?

У него мог быть очередной приступ.

Не раздумывая, я набрала код на клавиатуре и бросилась через дверь в лабораторию. Я достала свой телефон, готовая позвонить в случае, если его сердце в тот раз не выдержало приступа. Окинув взглядом освещенное свечами помещение, я заметила стеклянный купол, внутри которого порхали Патрокл и Ахилл. Летают? Хотя моя голова умоляла прикинуть возможность такого, это было лишь кратким отвлечением в моих беглых поисках, и я продолжила путь через другую дверь, к кабинету Брамвелла. Я замедлила шаг, услышав тихие стоны, и заглянула в его кабинет.

Он сидел за столом, повернувшись к книжным полкам, без рубашки, его мускулы блестели от пота, жгут был обмотан чуть ниже бицепса.

Я перевела взгляд на поднос с пробирками, стоящий перед ним, — те самые пробирки с фиолетовыми мраморными красками, которые я видела раньше. Рядом с ними лежал шприц.

Если я не ошибаюсь, это были пробирки с надписью NyxVar. Токсин Ноктисомы. Неужели он ввел их себе?

Не веря, я стояла, как парализованная, и смотрела, как он корчится в кресле, хрипит и стонет, пока, как я предполагала, токсин проделывает свой путь через его тело. Телефон выскользнул у меня из рук и шмякнулся на пол.

Черт. Черт!

Прижав руку ко рту, я подняла его и отступила назад. Услышав, как он зашевелился, несомненно, вставая с кресла, я повернулась к ближайшей двери рядом со мной и нырнула внутрь. Шаги приближались, и я в панике металась по темной комнате, пока не нащупала кончиками пальцев холодную металлическую поверхность и не нащупала рукой защелку. Подергав ее, я распахнула дверь и закрылась внутри. Сквозь барьер я услышала скрип открываемой двери. Шаги.

Я прикусила губу, молясь, чтобы он не обнаружил меня там. Учитывая то, как тщательно он оберегал свою личную жизнь, кто знает, как он отреагирует, если заподозрит, что я его видела?

Шаги отдалились, и я нервно выдохнула.

Но когда я потянулась к защелке, чтобы открыть дверь, она не поддалась. О, нет. Нет, нет, нет.

Я потянула защелку, подергала ее, но безрезультатно. Мерзкая вонь ворвалась в мои чувства, настолько отвратительная, что на глаза навернулись слезы, и я закрыла нос тыльной стороной ладони, сглатывая рвотный позыв. Вслепую пошарив по стене, я нащупала выключатель и включила его. Над головой замерцала флуоресцентная лампа, и, обернувшись, я обнаружила, что оказалась запертой в небольшом помещении для вскрытий с одним столом для осмотра. Белая простыня прикрывала то, что, как я не сомневалась, было телом.

Дрожа всем телом, я на цыпочках подошла к нему, с каждым шагом сердце бешено колотилось в груди, и я откинула простыню.

На столе лежал человек с показательными послеаутопсийными Y-образными швами, а его глазные яблоки были удалены, оставив пустые глазницы. Еще один рвотный позыв уперся мне в горло, кислота жгла, когда я тяжело дышала через нос. От его вида по позвоночнику пробежала ледяная струйка страха, и, резко выдохнув, я накинула на него простыню, чтобы поскорее закрыть его. Даже без его глаз что-то в нем казалось мне смутно знакомым, но я не могла понять, почему. Но мне было все равно, потому что осознание того, что я застряла там вместе с ним, настигло меня в этот момент.

Я бросилась к двери. Ни за что на свете я не останусь на всю ночь с трупом, у которого нет глазных яблок. Ни за что, блять! Когда дверь снова не поддалась, я стала колотить в нее. Паника поднялась в горле, и я закричала.

Холодные щупальца страха зашевелились на моей шее.

Оглянувшись через плечо, я увидела призрачную фигуру мужчины, стоявшего у смотрового стола. Прижавшись лбом к двери, я зажмурила глаза. Нет, нет, нет. Истерика овладела мной, и я ударила тыльной стороной ладони по двери. Из моей груди вырвался всхлип.

— Помогите мне! Кто-нибудь, помогите!

Дверь распахнулась, и я бросилась головой вперед к телу, стоящему в дверном проеме. Я обхватила его руками, пальцы впились в плоть, чтобы удержать меня на месте, подальше от этой комнаты и смерти, которую она хранила. Каждый мускул моего тела свело судорогой от ужаса, и я испустила дрожащий вздох, слезы полились по моим щекам.

Сначала он не двигался, но потом сильные руки обхватили меня, притянув ближе.

— О, черт, Лилия. Прости меня. Мне так жаль.

Я прижалась к нему, позволяя страху пройти через меня. Осознание того, что я могла застрять там на всю ночь, грызло мои кости каждый раз, когда я осмеливалась представить себе эту картину. Только когда я почувствовала, как он нежно гладит меня по влажным волосам, я подняла голову и увидела профессора Брамвелла, обнимающего меня, и его глаза были полны раскаяния.

Раскаяние сменилось растерянностью, когда он стал медленнее гладить меня по волосам.

Любопытство и трепет столкнулись в его глазах, и он провел ладонью по моей щеке, задержавшись, чтобы потереть пальцы друг о друга. Его большой палец погладил мою нижнюю губу, и его рука снова переместилась к моим волосам, где он пропустил прядь сквозь пальцы, глаза загорелись восхищением.

— Я чувствую тебя.

Я подняла на него глаза, страх внутри меня исчез, и я подняла руку.

Он прижал свою, гораздо более крупную, руку к моей, ладонь к ладони, и обхватил мои пальцы, сжимая их.

— Я все чувствую. — Он издал сдавленный смешок. — Я, блять, все чувствую! — Он подхватил меня на руки и закружил.

Мой живот скрутило, и я захихикала, несмотря на слезы.

Он поставил меня на ноги и прижал к себе. Крепко. Я не двигалась. Как и в прошлый раз, я позволила ему прижаться ко мне, переводя дыхание.

— Ты такая холодная, — сказал он, от него практически исходило тепло, когда я обмякла в его объятиях.

— Шел сильный дождь, и... — Мои слова оборвались в тот момент, когда его пальцы прошлись по моей спине и переместились на руки, где слегка погладили их.

Проведя пальцами по моим плечам и горлу, он выпустил дрожащий вздох и обхватил ладонями мое лицо. Восхитительные пряности и мускус его одеколона смешались с корицей в его дыхании, и от этой пьянящей смеси у меня пересохло во рту. Его взгляд упал на мои губы, и я подумала, поцелует ли он меня.

Беспокойный стук моего сердца отмечал каждую проходящую секунду, пока я ждала этого.

Покачав головой, он отступил назад.

— Прости меня. Ты — первое, что я почувствовал за долгое время.

Когда он отвел руки назад, я потянулась, чтобы схватить его за предплечья и удержать их там.

— Что ты помнишь последнее, что ты чувствовал?

На его лице промелькнула боль.

— Руку моего брата, как раз перед тем, как его забрали и убили.

— О, Боже. Мне так жаль.

Сжав брови, он провел кончиками пальцев по моей ключице и облизал губы.

— Так приятно ощущать тебя.

У меня от нервов перехватило горло, когда я сказала:

— Тебя тоже.

Любопытные глаза, казалось, были прикованы к моим губам, и он провел большим пальцем по их поверхности. Прежде чем я смогла предугадать его следующий шаг, он наклонился вперед и прижался своими губами к моим.

Все звуки исчезли. Мир вокруг нас исчез. Поцелуй начался медленно, просто пробуя, как он проводит своими губами по моим. Он схватил меня за обе стороны лица, притянул ближе, полностью отдаваясь поцелую, и по моей коже разлилось покалывание от возбуждения.

Говорят, что некоторые поцелуи похожи на фейерверк. Его поцелуй был похож на медленно действующий анестетик, который тихо высасывал все мои чувства, пока я не почувствовала только его запах, вкус и ощущения.

Я держала его бицепсы, а он вдыхал воздух из моего рта и проводил ладонями по моей обнаженной коже. Он притянул меня еще ближе и стал целовать с такой страстью, что у меня ослабли колени. Меня никогда не целовал мужчина. Мальчики — да. Но никогда мужчина. Даже мальчик-призрак, который формально был уже взрослым, не мог сравниться с профессором Брамвеллом в мастерстве и искусстве. То, как он дразнил меня языком и держал, словно я была хрупким фарфором. Именно тогда я поняла, что меня еще никогда по-настоящему не целовали.

Когда его хватка усилилась, потребность в кислороде запылала в моих легких, ударяя по ребрам. Я откинула голову назад, но он держал крепко, запустив пальцы в мои волосы, сжав челюсть, когда он погрузил свой язык, чтобы углубить поцелуй. Головокружение охватило меня, потребность дышать вызвала тревогу в голове. Я застонала от его губ и прижала ладони к его груди.

Когда он отстранился, резко вдохнув, холод заполнил пространство между нами, и головокружение усилилось, лишив меня равновесия. Я покачнулась в сторону, и он поймал меня, удерживая в вертикальном положении.

Прижавшись лбом к моему лбу, он тяжело дышал.

— Прости меня. Я не знаю, о чем я думал.

— Все в порядке.

— Нет. Нет, не в порядке. — Он отпустил меня и отступил назад. — Я не могу все испортить. Не сейчас.

Не принимай это на свой счет, — предупредил меня разум.

Проведя рукой по лбу, он отвернулся от меня.

— Прости меня. Я сейчас просто перегружен. Я не хотел...

— Все в порядке. Я понимаю. Это был очень напряженный момент для нас обоих.

Его взгляд метнулся в сторону комнаты для вскрытия за моей спиной и обратно.

— Ты не скажешь ни слова о том, что ты там видела.

— Конечно, нет. Но... ты сам ввел себе токсин, — возразила я. Когда он ничего не ответил, а только уставился на меня ледяным, отрезвляющим взглядом, я продолжила. — Я вспомнила, что видела ампулы. Ты проводишь клинические испытания на себе, не так ли?

Он медленно повернулся ко мне лицом.

— Вы находитесь в очень опасной ситуации, мисс Веспертин.

Слова Спенсера эхом отдавались в моей голове. Они предупреждали меня о том, что профессор Брамвелл — плохой человек.

— Вы... заражены червями?

— Нет. Конечно, нет. Токсин очищен.

— Значит, вы не можете заболеть от него?

— Вовсе нет.

С трудом сглотнув, я опустила взгляд.

— Я никому не скажу.

— Как я могу вам доверять? Откуда мне знать, что вы не используете это против меня?

Я потянулась к его руке и переплела свои пальцы с его, не сводя с него глаз.

— Я даю вам слово.

С грубостью он отстранился от меня.

— Пойдемте, — сказал он угрюмо. — Я провожу вас до вашего общежития.

— Моего общежития? А нас никто не увидит?

— Там есть тропинка через лес.

— Там дождь, — возразила я, потому что мне не хотелось оставаться одной, и я не хотела оставлять его одного. Что, если у него снова начнется приступ, а рядом никого не будет? — Может быть, мне стоит остаться ненадолго. Вдруг у вас будет плохая реакция?

Ни одна клетка моего тела не представляла, что он действительно может подумать о таком, и аргумент в пользу того, чтобы остаться, сидел на кончике моего языка, готовый выстрелить, когда он коротко кивнул.

— Хорошо.

***

Пока Брамвелл яростно строчил заметки в дневнике, я сидела на диване в длинных носках и читала в телефоне главу из учебника к лекции, которая должна была состояться на следующий день. Из проигрывателя доносилась тихая музыка фортепиано, и уютная атмосфера вступала в противоречие с лихорадочным возбуждением, все еще гудящим в моих костях. Мои губы покалывало в том месте, где он поцеловал меня ранее, и так незаметно, как только могла, я провела по ним большим пальцем, желая снова ощутить прикосновение его губ к своим.

Сосредоточься, Лилия.

Я вернулась мыслями к чтению, затем зевнула и потянулась, поудобнее устраиваясь на подушках, желая, чтобы мои глаза оставались открытыми. Между тщательно проработанным текстом и затяжными отголосками того поцелуя водоворот мыслей в моей голове измотал меня.

— Если вы устали, диван раскладывается в кровать. Можете спать на нем.

Спать там? Я рассчитывала остаться на пару часов, чтобы понаблюдать за ним. Я и представить себе не могла, что он пригласит меня остаться на ночь, и не решилась задать этот вопрос вслух.

— А вы?

— Я буду спать здесь, в своем кресле. — Он тоже собирался остаться. Мы будем спать вдвоем в одной комнате. — Идет сильный дождь. — Он ушел закрывать вход в мусоросжигательную комнату минут на пятнадцать раньше и, должно быть, заметил это тогда.

Мы были под дождем вдвоем. Одни. В подземелье здания.

Мне предстояло ночевать у профессора Брамвелла. У Доктора Смерть.

Возможно, это должно было привести меня в ужас, особенно учитывая, что в комнате напротив лежал безглазый труп. К сожалению, это не так. Какой бы наивной я ни была, но с Брамвеллом я чувствовала себя так, как ни с одним другим мужчиной в моей жизни, включая Коннора, я чувствовала себя в безопасности. Я позволила этой мысли окутать меня, как одеялом, когда смотрела на него, а затем вернула свое внимание к текущему вопросу.

— Не нужно мучаться. Вы можете спать на кровати. Я просто сделаю постель из диванных подушек.

— Я возьму подушки себе.

— Не будьте смешным, вы в два раза больше меня.

— Вы всегда были такой чертовски упрямой?

— Боюсь, еще в утробе матери. Я родилась на девять дней позже положенного срока.

Он поворчал и набросал еще несколько заметок. Мужчина выглядел просто восхитительно в расстегнутой на две пуговицы черной рубашке, которую он недавно надел, и в очках в тонкой оправе, которые он надевал, читая книги. В процессе конспектирования он приостановился и провел пальцами по блестящей поверхности стола, затем провел рукой над свечой и быстро убрал ее, потирая кожу в том месте, где она, должно быть, горела.

Я улыбнулась, наблюдая за тем, как он исследует всевозможные ощущения вокруг себя. Каким изысканно богатым должен был казаться ему мир, когда он снова мог чувствовать.

— Итак, что будет дальше? Теперь, когда у вас есть удачный вариант?

— Я подожду и посмотрю, как он повлияет на мотыльков. Если они продолжат реагировать положительно, мы переходим к следующему шагу.

— Я думала, что у мотыльков нет нервной системы, как у нас. Как вы оцениваете их успех?

— Пока Патрокл и Ахилл продолжают летать, токсин действует.

— Вы станете знаменитым, профессор Брамвелл. — Пряча улыбку в телефон, я бездумно читала одну и ту же строчку в своей книге, которую перечитывала уже раз десять. — Во всех учебниках — за то, что вылечили болезнь Вонерика. Артрит. Диабет.

— Давайте не будем забегать вперед.

— Это называется визуализация. И это действительно работает.

— Да? И что же вы визуализировали?

Я изогнула бровь.

— Работу в вашей лаборатории.

Он снова неодобрительно хмыкнул.

— Шантаж вряд ли можно назвать визуализацией.

— Механизмы достижения ваших целей не имеют значения, лишь бы они были успешными. — Я зажала нижнюю губу между зубами, удивляясь тому, что этот человек так сосредоточен на своей работе. — Возможно, я визуализировала этот поцелуй.

Он застыл, уставившись в свои записи, затем медленно снял очки.

— И зачем же вы это делали?

Я опустила взгляд на свои дрожащие руки и пожала плечами.

— Вы злитесь?

— Я злюсь на себя. Не на вас.

— Почему?

— Потому что вы моя студентка. Я ваш профессор. К тому же я на десяток лет старше вас. Вам есть что терять, если кто-то узнает. Нам обоим.

— Кто узнает? Здесь никого нет.

Он провел языком по губам, опустив глаза, думая о том, какие мысли роятся в его голове. Встряхнув головой, он вынырнул из этого состояния.

— Я не могу этого сделать, Лилия. В эту лабораторию все равно иногда заходят посетители. В частности, проректор школы.

— Мне нравится, когда вы произносите мое имя. — Я бы не стала так смело признаваться в этом, но поцелуй напомнил мне, что я не одинока в своем влечении. Тяжелое молчание заполнило пространство между нами, пока мы смотрели друг на друга, и напряженность нарушилась только тогда, когда я прочистила горло и встала с дивана. — Значит, я могу начать снимать эти подушки, чтобы застелить постель?

— Да. — Он поднялся с кресла и помог мне снять жесткие кожаные подушки, разложив их в ряд, чтобы получилась кровать. — Вы не будете спать здесь. Вы можете спать на кровати, — сказал он, раскладывая диван в кровать.

— Будьте серьезны. Смотрите. — Я указала на ряд подушек, длина которых, должно быть, составляла около четырех футов. — Вы, должно быть, не меньше 190 см. Для вас это будет все равно что спать на кровати в кукольном домике.

— Я метр восемьдесят восемь. И мне будет нормально. — Из шкафа он достал стопку простыней и разложил их на импровизированном матрасе. Он вернулся к шкафу за четырьмя подушками и протянул две мне.

Прежде чем он успел остановить меня, я плюхнулась на подушки.

— Смотрите, видите? Мне так удобнее.

— На кровать.

— Не говорите глупостей. Я буду в порядке.

— На кровать. Сейчас же.

Смертоносная властность в его голосе пробудила что-то глубоко внутри меня. Что-то, что умоляло вырваться на свободу. В голове промелькнула фантазия, как он держит меня за горло, выкрикивая команды таким голосом.

— Только если вы будете тащить туда мой мертвый гниющий труп.

— Я вполне справлюсь с этой задачей. — Поджав губы, он наклонился вперед и, к моему полному шоку, просунул руки под меня, поднимая меня на руки.

Я издала непривлекательный писк, когда он подбросил меня в воздухе, моя юбка взлетела вверх вокруг шорт из спандекса, которые я надела под них, и мягкий, приятный матрас поймал мое падение.

— Поговорим об упрямстве.

Он подошел к камину и зажег небольшой огонь, разжег его настолько, что он быстро загорелся и испустил сияющий жар. Словно завороженный, он уставился на огонь и поднял руки, крутя их перед собой.

— Я никогда не думал, что снова почувствую тепло. Не так, как сейчас. — Смотря на него в профиль, я уловила легкий изгиб его губ. — Мой брат дразнил меня, что я полумертвый, потому что у меня все время холодные руки.

— Вы сказали, что вашего брата забрали и убили?

Взгляд, брошенный им через плечо, выражал... Ага. Что-то вроде этого. Он повернулся лицом к огню, и я натянула на себя одеяло, которое он расстелил. — Его похитили, когда нам было около семнадцати лет. В школе-интернате. Они прислали то, что мы считали его прахом. Долгие годы я сомневался, его это или нет. Но даже если это не так, послание было ясным. Его больше нет.

В животе зашевелился холодный ужас, и в голове промелькнул образ испуганного лица Би. Я быстро отмахнулась от него.

— Мне очень жаль.

— Я винил себя в том, что с ним случилось.

— Почему? — Я уставилась вдаль, гадая, тяготит ли его чувство вины так же, как и меня. Не давит ли оно на него, не топит ли его, как это часто случалось со мной.

Его брови сошлись, и он опустил руки.

— В тот день, когда его забрали, я впал в один из приступов. Я не мог сопротивляться.

— Вы были ребенком. Это была не ваша вина.

Он покачал головой, как бы отказываясь мне верить, затем поднялся на ноги и подошел к своему столу. Из одного из ящиков стола он достал фотографию, которую протянул мне.

Я уставилась на двух очаровательных мальчиков с темными волосами и медными глазами, у одного была более заметная ямочка слева, у другого — справа.

— Вы идентичны, — сказала я, проводя пальцем по тому, кто, как я знала, был профессором Брамвеллом, судя только по его ямочке.

— Он был на три минуты старше.

Изучив их обоих, я вернула ему эту фотографию.

— Я не могу себе представить, что потеряю сестру. В этом году ей исполнится семнадцать лет. Я беспокоюсь, что это будет означать для нее.

— Что вы имеете в виду?

— Она сама сейчас находится в своеобразном интернате. Специальный колледж, предназначенный для того, чтобы помочь ей. Ей пришлось нелегко, когда умерла моя мама, и... в общем, она просто потерялась. Ей пришлось пройти через некоторые душевные потрясения. Она... нашла мою маму в ванне.

Мои нервы как обычно напряглись от нахлынувших воспоминаний о том, что я действительно видела этой ночью. Только в этот раз я чувствовала себя открытой, как будто он мог увидеть все уродство. Дисфункцию, которая столько лет оставалась в тени.

— В общем, школа ей очень понравилась, но содержать ее там очень дорого.

Он на мгновение задумался.

— Трастовый фонд вашей матери оплачивает ее обучение?

— Трастовый фонд? — Я хотела было рассмеяться, но тут до меня дошло, насколько мы были непохожи друг на друга. Для такого человека, как он, было немыслимо представить себе женщину, живущую настолько безответственно, чтобы не оставить траста для своего ребенка. Должно быть, мой мир был для него таким же чужим, как и его для меня. — У моей мамы ничего не было, когда она умерла. Ее парень, Коннор, — отец Би. Мы вдвоем платим за учебу.

— Вы платите за обучение своей сестры, пока учитесь в академии?

— Да. — Мне не хотелось признавать, что я отстаю на пару месяцев. — Вот почему я так упорно добивалась оплаты наличными. Я не хочу быть такой, но иногда вы совершаете поступки от отчаяния, понимаете? — Я попыталась не поморщиться при мысли о видео, которое я сняла в его классе несколько недель назад. — А может, и нет.

— Никогда не стыдитесь быть безжалостной в погоне за тем, чего вы хотите, Лилия. Путь к успеху редко бывает добродетельным. — Вернув картину в ящик, он снова опустился в кресло. — А как вам этот Коннор?

Я пожала плечами.

— Нормально. Он всегда рядом, так что, думаю, я не могу жаловаться. Хотя у него довольно дерьмовые друзья.

— Они не дают вам покоя?

Я прикусила щеку, чтобы не выдать отвращения на лице, так как на ум пришел Анджело.

— Один из них. Он единственный, кто меня по-настоящему пугает.

— Как его зовут? — Нотки враждебности зазвучали в его голосе, и я подняла глаза, чтобы увидеть жесткие линии злобы, омрачающие выражение его лица. Как будто его возмущало, что этот человек меня пугает?

— Это не имеет значения.

Как ни стыдно было это говорить, но мне понравилась его защитная реакция. Я никогда не полагалась на защиту мужчины. Никогда. Но что-то первобытное играло на задворках моих мыслей, что шло рука об руку с представлением о том, как он душит меня, и я обнаружила, что меня это странно заводит.

— В любом случае, я понимаю, что вы имеете в виду, говоря о чувстве вины. Мне было шестнадцать, когда умерла моя мама. Я знала, что с ней все идет наперекосяк, и пыталась уговорить ее лечь в больницу, но она отказалась. Она была такой параноиком по отношению ко всему и всем, и...

— Это не ваша вина.

Эти слова вонзились в мой живот и вырвали из моих внутренностей темноту, которая скручивалась и извивалась. Моя голова умоляла не обращать на это внимания. Отмахнуться от него как от лжеца. Я отвернулась, выдавив из себя улыбку.

— Вы бросаете мои же слова обратно мне.

— Это довольно мудрые слова. — Он потянулся к столу и достал графин с жидкостью янтарного цвета.

Я смотрела, как он наливает порцию в бокал и делает глоток, завороженная блеском, который хотелось слизать с его губ. В каждом его жесте, начиная с ленивого покачивания бокала, вдыхания аромата и заканчивая легким прижатием бокала к губам, чувствовался провокационный подтекст.

— Можно мне немного?

— Сколько вам осталось до двадцати одного года?

— Всего несколько недель.

Он нахмурил брови, потянулся к столу за другим бокалом и налил вдвое меньше.

— Поскольку я не знаю, как вы переносите алкоголь, мы начнем с этого. — Он протянул его мне, и его палец коснулся моего, когда я приняла напиток.

Я покрутила его, как и он, вдыхая лесной, фруктовый аромат с тонким намеком на то, что напомнило мне карамель. Один маленький глоток, и я закрыла глаза, позволив ликеру на мгновение остаться на языке, где он обжигал, прежде чем проглотить его обратно.

— Ммм. Неплохо. — Мне нравилось чувствовать, как он скользит по моему горлу в живот, теплый и покалывающий. Когда я открыла глаза, он смотрел на меня через ободок своего бокала. — Я никогда не пробовала этого раньше.

Он опрокинул бокал обратно, одним глотком выпив примерно половину того количества, что осталось у меня.

— Это хорошее дерьмо.

— Могу я задать вам вопрос? — В тот момент, когда он поморщился, я хихикнула и прочистила горло. — Кто этот парень в комнате для вскрытия? Он выглядит знакомым.

— Вы узнали его без глазных яблок? — Не глядя в мою сторону, он фыркнул. — Просто тот, кого меня попросили осмотреть.

— Я думала, что застряну там с ним на всю ночь. Я была в ужасе. А потом вы вошли, и... — Я утопила воспоминания о его поцелуе в очередном глотке напитка, вспоминая вкус его губ на своих. — Я так обрадовалась, увидев вас.

Его губы дернулись в улыбке, а взгляд опустился, и он словно погрузился в раздумья.

— Сами по себе мертвые безвредны. Страх внушает то, что они оставляют после себя. — Он оторвался от своих размышлений и налил себе еще один бокал ликера. — Мне нужно закончить свои записи. Вы могли бы пойти спать, мисс Веспертин. Скоро полночь.

— Жаль, что я не взяла зубную щетку. Но ведь виски убьет все бактерии во рту, не так ли?

— Я бы не стал полагаться на этот способ лечения, но подозреваю, что вы переживете эту ночь.

Я опустила свой бокал на подставку, стоящую на столике рядом с диваном, куда я ранее положила свой телефон. Под одеялом я расстегнула юбку и вылезла из нее, оставшись в майке и шортах из спандекса. Бросив ее на пол рядом с собой, я заметила, как он уставился на нее, возможно, решив, что под ней ничего нет. Я подумала, не стоило ли мне сказать что-нибудь о шортах, что я много двигаюсь во время сна, что заставляет мою одежду мяться, и это, как правило, выводит меня из себя. Я решила, что лучше оставить все как есть, особенно когда его внимание вернулось к его записям.

Вот только оставался один вопрос.

— Полагаю, у вас нет ничего, чтобы закрепить одну из моих рук? Я не хочу забрести в комнату для трупов в полусонном состоянии. У меня наверняка случится сердечный приступ.

Из другого ящика стола он достал наручники, предположительно те самые, которыми он фиксировал меня в камере. Он подошел к дивану-кровати и защелкнул один наручник на металлической раме, другой — на запястье. Когда он не освободил мою руку, я подняла голову и увидела, что он смотрит на нее сверху вниз.

— Memento mori, — прочитал он вслух, проведя большим пальцем по моей татуировке, и его мягкие ласки разжигали неудержимый огонь под моей кожей. — Помни о смерти.

— Я сделала ее после смерти матери.

— Напоминание о том, что нужно ценить жизнь как дар.

Улыбаясь, я опустила взгляд.

— Некоторые дни легче, чем другие.

— Наличие цели помогает. Удерживает от глупых поступков, например, от того, чтобы бросить академию.

Я поморщилась при этих словах.

— Недавно, когда я это сказала... Я просто разозлилась. Я не хотела хамить профессору Гилкрист. Вы ведь не скажете ей, что я говорила такие вещи?

— Нет. Я ни слова об этом не скажу. Если только вы пообещаете не покидать Дракадию.

Я игриво улыбнулась.

— И отказаться от возможности досадить вам? Никогда.

— Хорошо. — Он протянул ключ от наручников и положил его на боковой столик рядом с моим бокалом.

Если подумать, то, наверное, было странно просить профессора надеть на меня наручники, но это говорило о степени доверия, которое я испытывала к нему. Я, наверное, могла бы спать голой, и он бы и пальцем не тронул меня. В этом отношении он был жестким до предела.

Ни один мужчина в моей жизни не внушал такого доверия — даже Коннор, хотя я бы никогда не стала проверять эту теорию.

Я устроилась на кровати, накрывшись одеялом по самую шею, и наблюдала, как он опускается в кресло. Бросив еще один взгляд на мою юбку на полу, он вернулся к своим записям, время от времени останавливаясь, чтобы взглянуть на меня, и как только наши глаза пересекались, он снова принимался за работу.

Как бы мне ни хотелось продолжить разговор с ним, узнать больше об этом загадочном человеке, я не хотела мешать ему работать.

В тишине сон навалился на меня тяжелым грузом.

Все тяжелее и тяжелее.

Пока, наконец, я не смогла больше держать глаза открытыми.