ГЛАВА 42

ЛИЛИЯ

Помещение для трупов представлял собой старый кирпичный туннель с двумя входами. Первая дверь за университетскими воротами, из-за которой мне пришлось бы разбираться с деспотичным сторожем, что сводило к нулю смысл того, чтобы оставаться незамеченной. Или вторая дверь, ведущая в комнату для сжигания, которая была соединена с туннелем для трупов. Ни на одном из входов не было камер. Оба выглядели чертовски жуткими, особенно ночью.

По телу пробежал холодок, когда я шла по открытому пространству, не имея при себе ничего, кроме фонарика телефона. Слева стояли шесть стальных дверей, похожих на старые печи, а под ними — раздвижные двери поменьше, в которых, как я догадалась, хранилось пламя, используемое для сжигания тел. Запах обугленного пепла в воздухе подсказал мне, что одной из них недавно пользовались.

Отбросив эту мысль, я поспешила через комнату к полноразмерной двери, которая вывела меня на полпути к туннелю с трупами — дугообразному кирпичному туннелю, концы которого были окутаны мраком, как в фильме ужасов. Температура внутри туннеля была, наверное, градусов на десять ниже, хрустящий холод пронизывал до костей. Еще несколько метров вперед, и туннель вышел в комнату для вскрытий с кроватями из нержавеющей стали, раковинами, весами, белым кафельным полом и стальной дверью слева, которая вела в холодильник, где хранились трупы студентов медицинского института. По возможности, в комнате было еще холоднее, чем в туннеле, а стерильный запах отбеливателя обжигал мне нос и пересиливал слабый запах формалина.

Я лишь смутно помнила дорогу, основываясь на беглом знакомстве с ней, когда профессор Брамвелл вывел меня оттуда утром. Камера, где я очнулась, находилась в каком-то другом непонятном туннеле, который я, наверное, не смогла бы найти снова, даже если бы попыталась.

Я прошла через комнату для вскрытий к двери лаборатории, где набрала код, который он мне дал, на клавиатуре рядом с ней. Красная лампочка на клавиатуре загорелась зеленым светом, и дверь щелкнула, пропуская меня в открытое пространство с деревянными скамьями и микроскопами, стопками книг и стенами книжных полок. В фонарях и больших светильниках по всему помещению мерцали свечи, а аквариумы, как и в Полуночной лаборатории, излучали мягкое фиолетовое свечение. Я прошла мимо одного из них, в котором на дне корчились десятки червей — гораздо больше, чем в лаборатории наверху.

На рядах полок стояли банки с образцами неопознанных объектов, подвешенных, как я поняла, в формалине. Среди старых, отживших свой век отголосков лаборатории 1800-х годов было несколько современных приборов — два больших стальных холодильника, центрифуга, инкубаторы, весы и вытяжные шкафы. Странное столкновение старого и нового заставило меня задуматься. Конечно, университет мог бы позволить себе оснастить такой важный проект, особенно учитывая экстравагантное торжество, на котором я недавно присутствовала.

Профессор Брамвелл вошел в дверь в другом конце лаборатории, ведущую в его кабинет, в длинном белом халате и с очками на голове. Увидев меня, он остановился. По хмурому выражению его лица можно было предположить, что он не ожидал моего появления.

Я прочистила горло, озорно улыбнулась и помахала рукой.

Ворча про себя, он продолжил идти к одной из скамеек, и когда я шагнула за ним, он указал на дверь, откуда он только что вышел.

— В мой кабинет.

Нервы гудели от страха, я подчинилась его приказу и направилась в его кабинет. Пройдя через дверь, я оказалась в другом небольшом коридоре с тремя закрытыми дверями и одной приоткрытой. В конце коридора мигала табличка «Выход», которая, как я догадалась, вела к лестнице, ведущей в полуночную лабораторию над нами — гораздо более сложную лабораторию.

Осторожными шагами я вошла в скромный по размерам кабинет, где в воздухе витал запах кожи, полированного дерева и старых книг, а также притягательные отголоски его одеколона. Если лаборатория была сердцем его исследований, то эта комната была мозгом, учитывая все медицинские и паразитологические справочники, которые стояли на книжных полках у каждой стены. На журнальном столике были разбросаны зарисовки анатомии человека, когда я проходила мимо него. Мой взгляд привлек изысканный резной письменный стол из вишневого дерева, сверкающий в тусклом свете. За ним в деревянном шкафу стоял старинный проигрыватель с открытой крышкой. А над ним на стене висела табличка с латинской фразой: Mortui vivos docent. Я узнала ее по курсу криминалистики, который изучала два семестра назад.

Мертвые учат живых.

В отличие от кабинета в административном крыле, здесь было больше удобств, что создавало впечатление, что он проводит здесь больше времени: небольшой холодильник, кожаный диван и пуфик с пледом, маленький камин, излучающий уютное тепло, и вешалка, на которой висел зонтик. Как и в лаборатории, в его кабинете находились черепа разных размеров, банки со странными предметами — препарированными органами и костями, насколько я поняла. На подставке стоял человеческий скелет в полный рост. Везде, куда бы я ни посмотрела, идеальными стопками стояли книги. Два микроскопа. Свечи мерцали в больших подсвечниках.

Что-то задело мою лодыжку, и я в панике вскочила на стол профессора Брамвелла. Повернувшись, я увидела, что на меня смотрит золотистыми глазами маленький черный меховой комочек. Я облегченно выдохнула и, хихикая, слезла со стола.

— Привет, — сказала я, опускаясь на колени, чтобы погладить кота. — Какого черта ты делаешь в лаборатории? — Я нахмурилась, как только эти слова вырвались у меня. — Лучше бы ему не ставить на тебе эксперименты. — Кот прижался ко мне, когда я его почесывала, и я улыбнулась, потакая этому любителю внимания. — Странно, он не производит на меня впечатление кошатника.

Шум шагов предупредил меня о его приближении, и я, оставив кота, поспешила к одному из стульев за его столом, опустившись на него как раз перед тем, как он вошел в комнату.

Подойдя к столу, профессор Брамвелл снял лабораторный халат и очки, аккуратно повесил их на вешалку и опустился в кресло. Обтягивающая рубашка, конечно же, не осталась незамеченной, когда он наклонился вперед, опершись локтем о рабочий стол. Мгновение он смотрел на меня с непроницаемым выражением лица.

— Как я понимаю, вы разговаривали с деканом Лэнгмором?

— Да.

— И что вы ему сказали?

Я заерзала на своем сиденье, потому что взгляд этого мужчины был подобен горячим лазерным лучам на моей коже.

— Что вы пытались мне помочь, но я убежала. Униженная тем, что меня стошнило в вашей машине.

— В часовню, я полагаю.

— Да.

— Хорошо. — Откинувшись на спинку стула, он сцепил пальцы домиком, не потрудившись направить свои лазерные лучи куда-либо еще. — Вы будете надевать лабораторный халат каждый раз, когда будете входить в лабораторию. Я позабочусь о том, чтобы они были предоставлены вам в комнате для вскрытий. Перчатки и защитные очки также обязательны.

— Хорошо. Могу я задать вам вопрос?

Хотя он не издал ни звука, по его невозмутимому выражению лица я поняла, что он внутренне застонал.

— Почему эта лаборатория выглядит как что-то из темных веков?

— Образцы, с которыми вы работали в полуночной лаборатории, недавно заразились. Те, что в этой лаборатории, находятся в третичной фазе и, как оказалось, обладают довольно сильной чувствительностью к свету. Мы также будем работать со взрослой Ноктисомой, которая также обладает очень сильным отвращением ко всему, что не является естественным светом.

— Значит, они могут выжить при солнечном свете?

— Могут, хотя они ночные создания и предпочитают ночь. — Его комментарий заставил вспомнить одно наблюдение.

— Моя мать почти не спала по ночам. Как вы думаете, черви повлияли на это?

— Я понятия не имею, что могло вызвать бессонницу у вашей матери, поскольку вы утверждаете, что она не с острова и никогда здесь не была, но да, они могут влиять на циркадные ритмы. Что касается устаревшего состояния лаборатории, то у меня достаточно оборудования в трех других лабораториях, расположенных в этом здании. Я бы предпочел сконцентрировать средства на самом исследовании, а не на ремонте этой конкретной лаборатории. Она соответствует своему назначению.

Определенно, лаборатория меня беспокоит.

— Конечно. Я не хотела проявить неуважение. — Лаборатории наверху, конечно, хорошо оборудованы, просто я не ожидала, что буду работать в склепе. Хотя, наверное, для такого прозвища, как Доктор Смерть, это вполне уместно.

— Вы когда-нибудь работали в лаборатории, не связанной с получением диплома? — спросил он.

— Немного. В лаборатории микологии, когда я только закончила школу. В основном это был просто подсчет спор через микроскоп.

— Тогда, возможно, вы имеете самое элементарное представление о лабораторном этикете и технике безопасности.

Не считая тех случаев, когда мы с коллегой обливали спиртом столешницы, которые в итоге поджигали.

— Конечно.

— Не есть и не пить. Соблюдайте правила гигиены. Не нюхать и не пробовать на вкус. И, ради Бога, не используйте свой рот в качестве пипетки.

— На самом деле никто этого не делает. Правда?

Приподняв бровь, он издал раздраженный звук и потянулся за чашкой с печально известным золотым драконом на этикетке кофейни «Логово дракона», стоявшей на его столе.

— Я также попрошу вас иногда помогать при вскрытии трупов. Есть ли у вас опыт работы с трупами, мисс Веспертин? — Он не сводил глаз с меня, потягивая свой напиток.

— Нет.

— Тогда вы будете выполнять все мои указания без лишних вопросов. Я люблю тишину, когда работаю. Наблюдайте, и вы научитесь.

— Да, сэр.

— Я буду уделять вам по два часа каждый вечер. Вы получите денежную компенсацию, как и просили.

Я задумчиво почесала затылок.

— Могу я узнать, какова будет компенсация?

— Двести долларов в неделю. Вы будете мыть посуду и поддерживать порядок в лаборатории. Никуда не совать нос.

Господи. Двести долларов в неделю? Я рассчитывала на скромные пятьдесят, не больше. Хотя я, конечно, ценила оплату труда, но гораздо большую пользу принесло бы изучение самого организма. Мне нужно было лучше понять его механизмы, детали, которые, согласно учебному плану, должны были быть рассмотрены только в следующем семестре. Получив знания о черве, я, возможно, смогу лучше понять развитие болезни моей матери.

— Я понимаю.

— В этом коридоре есть еще три комнаты. Вход туда запрещен.

Это, конечно, только раззадорило мое любопытство.

Тем не менее, я ответила:

— Я поняла.

— Хорошо. Давайте начнем.

В течение первого часа я внимательно следила за ним, пока он знакомил меня с различными механизмами в лаборатории. С некоторыми я уже была знакома, например, с микротомом, центрифугой и проточным цитометром. Другие, например, ванна для органов, были для меня в новинку. Он также познакомил меня со стальной конструкцией небольшого размера — автоклавом, в котором мне предстояло стерилизовать инструменты и агар.

Когда он подвел меня к множеству различных микроскопов, разложенных на столе, я остановилась у полки, где впервые заметила странные образцы в формалине.

На четырех полках лежали куски неопознаваемого расчлененного мяса и костей, на каждом из которых красовались крошечные этикетки. Болезнь Гоше, коралловидный конкремент, фиброзная дисплазия. Болезни, которые я мысленно пометила для себя, как только вернусь в общежитие.

— Медицинские странности, на которые я наткнулся, — сказал профессор Брамвелл сзади меня. — Человеческое тело — это великолепная головоломка.

— Наверное, это очень увлекательно — вскрывать тело и заглядывать внутрь. — Странно, что он собирал коллекцию мертвых точно так же, как я собирала безделушки. Мне стало интересно, делал ли он это по тем же причинам, что и я. Собирает ли он их в банки, чтобы избежать кошмаров.

— Вы не находите это гротескным? — спросил он, глядя на свою стену трофеев.

— Да, конечно, но именно это и делает ее увлекательной. Я хочу учиться, основываясь на этом любопытстве.

— Вы сами по себе любопытны, мисс Веспертин.

После краткого знакомства с гистологическими исследованиями, которые я буду изучать, он поручил мне работать по хозяйству. На скамье стояли маленькие чашки Петри, в которые я насыпала агар, тихонько ворча про себя. Хотя я оценила легкое начало, я надеялся хотя бы немного испачкать руки.

Напротив меня, спиной ко мне, сидел профессор Брамвелл и смотрел в микроскоп.

— Могу я задать вопрос?

— Эта фраза будет преследовать меня до самой смерти, — сказал он, не поднимая глаз, и я улыбнулась.

— Почему именно мотыльки? Кроме того, что они являются естественными хозяевами, зачем использовать их для изучения токсина на людях?

— Потому что они дешевле, чем люди, и их смерть не считается убийством.

Я фыркнула, проливая немного агара на пластиковый коврик под ним.

— Кроме того, у них схожий иммунный ответ.

— Правда? А как это связано с токсином и реакцией человека?

— Все эти вопросы вновь превращают вас в ребенка. — Ровный тон его голоса показался мне забавным. Не то чтобы я хотела его рассердить, ни в коем случае — просто между нами это было как-то естественно.

— Я просто пытаюсь понять суть исследований, в которых мне предстоит участвовать.

— Вы, возможно, знаете о негативных аспектах инфекции, но у Ноктисомы есть ряд особенностей.

— Например...

Он раздраженно фыркнул, и я опустила взгляд, чтобы скрыть улыбку, трещащую по швам.

— Вы утверждаете, что ваша мать была заражена. Скажите, за неделю до своей смерти она когда-нибудь жаловалась на недомогание, боль или что-то такое, что можно назвать несварением желудка?

— Насколько я помню, нет. На самом деле, она много лет страдала от артрита в руках. Но я не помню, чтобы она жаловалась на это.

Подняв лицо от микроскопа, он поменял местами образцы, лежащие на столе, и снова заглянул в микроскоп.

— Если это так, то это интересно, особенно в случае с ее артритом.

— Почему?

— Организм очищает тело. Он удаляет все другие патогены. — В его голосе слышалась протяжность, с которой он пытался сфокусировать объектив, когда говорил. — А в случае артрита он перенаправляет иммунную систему и не дает ей атаковать суставы.

— Значит, это возможное лекарство от аутоиммунных заболеваний?

— Вероятность есть. Методика — это бесконечный лабиринт. Пока что я сосредоточен на более узком направлении.

Я покачала головой, представляя себе все болезни, которые могли бы попасть под этот зонтик.

— Этот проект масштабен.

— Это мягко сказано.

— Тогда зачем заниматься этим в одиночку? Похоже, что для его реализации вам потребуется команда.

— Как вы, наверное, уже поняли, я не очень хорошо лажу с другими. И сначала я должен установить и доказать, что токсин обладает потенциальными возможностями.

Я закусила губу, раздумывая, стоит ли задавать следующий вопрос.

— Насколько я понимаю, ваш отец был профессором и исследователем. Изучал ли он Ноктисому?

Он повернулся на своем стуле, отстраняясь от микроскопа.

— Вы закончили наливать агар? — спросил он, проигнорировав мой вопрос.

— Да.

— Хорошо. Можете идти.

— Я... у меня еще есть двадцать минут. Вы хотите, чтобы я еще что-то сделала?

— Нет. Это все. Будьте осторожны, возвращаясь в общежитие. — С этими словами он повернулся обратно к своему микроскопу.

Разочарованная, я надулась и, проскользнув мимо него, направилась в комнату для вскрытий.

— Мисс Веспертин. Подождите.

На полпути я обернулась.

— Я провожу вас до автобусной остановки в кампусе. Ночью там довольно темно. — Он поднялся со своего места, и мне пришлось обернуться, чтобы он не увидел тревогу, вспыхнувшую в моих глазах.

— Я справлюсь. Мне приходилось бывать и в более страшных местах.

— Не сомневаюсь. Но поскольку вы теперь являетесь моей ответственностью, я настаиваю.

Ответственностью. Что, черт возьми, это значит?

Даже если я отказывалась признать это, я чувствовала некоторое облегчение от того, что мне не придется в одиночку идти через эту жуткую комнату-мусоросжигатель. Когда он снимал халат, тот, казалось, зацепился за его рубашку, оттянув воротник настолько, что мне удалось разглядеть жуткие шрамы на ключицах и плече. Те, что еще сохранили розовую окраску свежей раны. Я пыталась понять, как у нападавшего хватило ума бросить в него кислоту?

Резкая пауза в его движениях привлекла мое внимание, и я подняла голову, чтобы увидеть, что он смотрит на меня. Прочистив горло, я сняла свой халат, и, повесив его вместе с его халатом на крючок у входа в лабораторию, он зашагал впереди меня, как будто не сопровождал, а вел меня к выходу.

Я побежала трусцой, чтобы догнать его, идя рядом с ним по темным туннелям.

— Как вам не страшно, когда вы ходите ночью?

— У меня репутация Доктора Смерти. Кажется, большинство меня боится.

— Наверное. Хотя я не нахожу вас таким уж пугающим. Ворчливым, но не пугающим.

Он бросил на меня невеселый взгляд.

— Моя ворчливость служит определенной цели, мисс Веспертин. К сожалению, вы, похоже, оказываете какое-то необъяснимое сопротивление.

Я улыбнулась, не обращая внимания на печи крематория, когда мы проходили мимо них по направлению к выходу.

— Мне нравится делать собственные выводы о людях.

— Замечательно, хотя и не совсем мудро, когда предупреждения исходят на законном основании.

Законном? Мол, убийство законное или просто игра на том, что он с трупами тусуется?

— Вы в чем-то признаетесь, профессор?

Он остановился, выход был прямо перед нами.

— Задайте мне вопрос.

— Что?

— Вы умираете от желания задать вопрос. Минуту назад вы смотрели на мои шрамы. Если бы я хотел убить одного из своих учеников, у меня, конечно, были бы все инструменты в моем распоряжении. — Он бросил взгляд через плечо в сторону печей, зловеще напоминая о том, как быстро он может уничтожить улики.

— Неужели я глупа, если думаю, что вы ее не убивали?

— Я не знаю. А вы как думаете?

— То, что я узнала, не указывает на то, что вы ее убили. Но вы пригласили ее в свою лабораторию.

— Я ее не приглашал. Она, видимо, вошла через мусоросжигательную комнату, пока я был в верхней лаборатории и собирал образцы. Я подозреваю, что она поняла, что через код в лабораторию не попасть, и отказалась от своих поисков, какими бы они ни были. — Скрестив руки, он издал вздох раздражения. — Я узнал о ее исчезновении только на следующее утро, и к тому времени меня уже считали убийцей.

Я не знала Дженни Гаррик, но, судя по общению с профессором Брамвеллом, эта история казалась мне наиболее правдоподобной из всех, что я слышала до сих пор. Было неприятно думать, как быстро все пришли к выводу об убийстве. Особенно без каких-либо доказательств того, что она была убита.

— Я не верю, что вы убийца.

Он вскинул бровь и зашагал в сторону выхода.

— Так мотылек подружился с пламенем.

— Ха, — сказала я, шагая за ним. — Не думаю, что пламя способно быть дружелюбным.

— Вы полагаете, что я представляю для вас опасность.

Улыбаясь, я подняла сумку на плечо.

— Ну, полагаю, вы бы заперли меня в той камере, если бы это было правдой.

— Полагаю, что и сейчас могу. Но было бы жаль держать в клетке такую...

— Интригующую?

— Раздражающую девушку. Воистину, вы были бы худшим пленником в истории похищений. Стая обезьян-ревунов доставила бы меньше головной боли.

Он толкнул дверь, позволяя мне выйти первой. Тяжелая дверь захлопнулась за нами, когда мы перебирались через небольшой холм к открытому двору, где в ста метрах от нас находилась дорога.

— Разве это плохо, что меня это оскорбляет? — Я рассмеялась и повернулась, чтобы увидеть улыбку, растянувшую его губы. Улыбка была искренней и неподдельной, и, черт возьми, это была самая красивая улыбка, которую я когда-либо видела. Ровные, белые зубы, ямочка на щеке. Я пожалела, что не успела запечатлеть ее, но она исчезла так же быстро, как и появилась, и я наблюдала, как его брови напряглись, а на лице появилось выражение паники.

Он наклонился вперед, его руки сжались в кулаки, и он издал хрип.

Когда он рухнул на землю, адреналин взорвался в моих венах, и я, выронив телефон, рухнула рядом с ним.

— Профессор!

Сжав зубы, он дрожал, но это не было похоже на припадок, который случился с ним некоторое время назад. Его глаза смотрели на меня с мольбой, от которой у меня защемило сердце.

Я не знала, что делать!

— Я позову на помощь. — сказала я, нащупывая свой упавший телефон.

— Нет! — Он протянул руку и схватил меня за руку, его теплая ладонь сжала мое предплечье, прижимая к себе. Глаза были закрыты, он продолжал держать меня, его тело тряслось и дрожало, он хрипел и задыхался. Его губы шевелились, когда он шептал что-то, чего я сначала не расслышала, но потом его лицо исказилось, а тело выгнулось, как будто его ударило током. — Непробиваемый!

Снова это слово. Я слышала его в последний раз, когда у него был такой приступ.

Я не двигалась и не пыталась вырваться из его рук. Завтра, конечно, останется синяк, но мне было все равно, я наблюдала за тем, как он мучается от того, что в него вцепилось.

Позови кого-нибудь, — пронеслось у меня в голове, и его отказ от помощи повторился с тем, как отказывалась моя мать. Позови сейчас же!

Когда я подняла телефон, чтобы набрать номер экстренной службы кампуса, хватка на моей руке ослабла. Обернувшись, я увидела, что напряжение на его лице ослабло. Его тело меньше дрожало, когда он выдыхал через нос. Глаза по-прежнему были закрыты, но он, казалось, успокоился, а его большой палец поглаживал меня по предплечью. Туда-сюда, туда-сюда. Когда он открыл глаза, в них появилась почти пьянящая безмятежность, прежде чем она преобразилась у меня на глазах. Расслабленность на его лице снова стала жестче, и он отпустил меня, откинувшись назад и резко выпрямившись.

Отведя взгляд от меня, он нахмурился, похлопал себя по груди и брюкам и достал серебряный портсигар, в котором хранились сигареты.

— Вы в порядке?

Засунув сигарету между губами, он снова похлопал по карману и достал зажигалку, поджигая кончик сигареты. Он сделал одну длинную затяжку и уперся локтем в согнутое колено, сжимая переносицу.

— Подозреваю, что остаток пути до остановки вы пройдете самостоятельно.

— Я не уйду, пока не буду уверена, что с вами все в порядке.

— Я в порядке. — Он помахал мне рукой. — А теперь, пожалуйста. Идите.

— Нет.

Взгляд, который он бросил на меня, был таким, какого я ожидала бы, если бы дала ему пощечину.

— Я подожду несколько минут. Для собственного спокойствия. — Бросив сумку рядом с ним, я опустилась на траву, которая за последние несколько часов стала значительно холоднее. — У вас какое-то заболевание.

— Ничего особенного, — сказал он и сделал еще одну затяжку.

— Что это?

— Болезнь Вонерика. Редкое врожденное заболевание. Довольны?

— Аутоиммунное заболевание.

— Да.

И тут мне стало ясно, почему этот человек так предан своему делу, так беззаветно увлечен кучей червей.

— Вот почему вы работаете над токсином. Но мне показалось, что вы говорили, что ваша работа направлена на борьбу с диабетом. Это осложнение диабета?

— Нет. Так получилось, что механизм схож. К сожалению, всем наплевать на болезнь, которой страдает лишь один из пятисот тысяч человек.

Я хотела спросить, не собирался ли его отец изучать то же самое, но не хотела, чтобы он снова отгораживался от меня.

— Это... — Я зажала рот, не желая этого говорить.

— Смертельно? Да. Если она достигнет моего сердца, то для меня все кончено.

Боже, как резко это прозвучало. При мысли о том, что я дважды чуть не стала свидетелем его смерти, мой желудок скрутило.

— Что значит непробиваемый?

Его бровь дрогнула.

— Ничего. — Сигарета болталась в кончиках пальцев, он потер лицо о бицепс вытянутой руки. — Я прошу прощения за то, что дотронулся до вас.

— Не стоит извиняться. Я счастлива, что моя рука оказалась полезна для вас. — Вздрогнув, я покачала головой. — Боже. Забудьте, что я сказала. — Какая глупость. — Итак, этот токсин... откуда вы знаете, что он так влияет на аутоиммунитет?

— Это было доказано на мышах.

— Вы сказали, что должны доказать, что токсин обладает потенциалом. Разве его действие на мышках не доказывает это?

— Доказывает. — Он еще раз затянулся сигаретой и бросил ее в траву. — К сожалению, смерть является одним из основных потенциальных побочных эффектов. Пока я не смогу выделить стабильный вариант токсина, мне придется изучать мотыльков.

— Вот, а я думала, что вам нравится изучать мотыльков, судя по тому, что вы говорите на своих лекциях.

— Зависит от того, каких мотыльков я изучаю. — Не сводя с меня глаз, он поднялся на ноги и, спотыкаясь, отступил на шаг.

Размышляя о том, не заигрался ли он снова, я рассеянно потянулась к нему. Когда он отдернул руку, я отшатнулась. Точно. Он не любит, когда к нему прикасаются.

— Извините, — сказала я.

— Я не хотел быть...

— Нет. Вовсе нет. Пожалуйста, не надо ничего объяснять. Я не должна была прикасаться к вам. Боже, я не хотела, чтобы это прозвучало странно. Или жутко. — Уф. Просто прекрати уже. Покачав головой, я собрала свою сумку. — Я пойду. Думаю, последний автобус будет минут через десять.

— Мисс Веспертин. — На его оклик я обернулась. — Увидимся завтра.

Улыбнувшись, я кивнула.