ГЛАВА 31

ДЕВРИК

— У нас чертова проблема. — Липпинкотт вышагивал передо мной, а я, откинувшись в кресле, наблюдал за тем, как этот человек над чем-то размышляет. Он продолжал бормотать про себя, что кто-то ему солгал, его волосы на макушке были в беспорядке из-за того, что он, черт возьми, чуть не ободрал себе череп до крови — Девушка. Девушка — это проблема.

— Какая девушка? — спросил я, небрежно потягивая свой напиток. Хотя я догадывался, о ком идет речь.

Он покачал головой, не замедляя шага.

— Не морочь мне голову. Ты знаешь, что это за девушка. Та девушка. Та, за которой я просил тебя следить.

— Ну я и слежу. Так в чем проблема? — В обычной ситуации я бы нашел его беспокойство несколько забавным. Но учитывая тот факт, что в лаборатории меня ждало нечто гораздо более интересное в виде только что приготовленной инъекции токсина, мне было скучно.

— В чем проблема? Ты ее видел?

Я видел ее почти каждую ночь, когда закрывал глаза, но не удосужился произнести это вслух.

— Она точная копия своей матери!

— Так бывает со многими детьми.

— Хватит издеваться надо мной, Деврик! — Он стукнул кулаком по столу, хотя ему не удалось запугать меня своим гневом. Расправив плечи, он смотрел на меня с непоколебимой храбростью, видя, что мое терпение уже иссякает. — Ее мать — вторая пропавшая женщина. Сбежавшая из кабинета твоего отца.

Черт. Я нахмурился. Я надеялся, что он останется достаточно тупым, чтобы не уловить эту связь — у меня были свои подозрения после того, как я прочитал тот ошибочный отчет коронера.

— Ты уверен в этом? — сказал я, прикидываясь дурачком.

— Неужели ты думаешь, что я могу забыть такое лицо?

Судя по вопросам, которые задавала Лилия, у меня не сложилось впечатления, что она знала о том, что ее мать участвовала в исследовании. Иначе, подозреваю, она была бы гораздо более конкретна в своих многочисленных расспросах.

— Я сказал, что присмотрю за ней, и я так и сделаю. — Я потянулся к графину с бурбоном, чтобы наполнить его бокал, потому что, черт возьми, с его красным лицом он выглядел так, словно был в двух шагах от инсульта. — Пока что она не доставляет никаких хлопот, — добавил я, наполняя свой стакан. Поскольку он подтвердил мои подозрения относительно участия ее матери в Крикссоне, я никак не мог понять, насколько это вероятно. Судьба, должно быть, снова сошла с ума, постоянно напоминая мне, каким абсолютным придурком был мой отец при жизни.

— Она здесь не просто так, Деврик. Она, несомненно, пытается найти информацию. И когда она это сделает, я снова окажусь под прицелом. Твой гребаный отец разрушил мне жизнь этим. — Он оттолкнулся от моего стола и снова зашагал по нему. — Разрушил! — Он колотил кулаками воздух, как сумасшедший, как будто мой старик стоял перед ним прямо сейчас. Не то чтобы я его винил. Я бы и сам не отказался от нескольких ударов.

— Успокойся. Она просто интересуется организмом.

Не обращая на меня внимания, он взял со стола свой стакан, пролив капли ликера на блестящую поверхность — это явление меня чертовски раздражало.

— Гилкрист, мать ее, определила ее в Крикссон-холл. Думаешь, это случайность? — Он опрокинул рюмку, чуть не поперхнувшись, так и не дождавшись ответа на свой вопрос. — Нет. Эта женщина имеет на меня зуб. Она пытается испортить мне жизнь за то, что я не повысил ее в должности! — Он покачал головой, затем вернулся к вышагиванию и потягиванию своего напитка. Зарычав, он ослабил галстук, придав себе еще более безумный вид. — Этот лживый кусок дерьма. Этот мерзкий ублюдок лгал мне прямо в лицо! — Трудно было понять, о ком он говорит — о Лэнгморе, о матери девушки или о ком-то еще. — Я был неправ. Разрешить ей провести здесь семестр было хреновой идеей. Поганой!

— Ты только сейчас пришел к этому выводу?

— Я понятия не имел, кто она такая. У нее другая фамилия. Не похоже, что ее документы пришли вместе с долбаным семейным альбомом! — Удивительно, что он не содрал все волосы со своего черепа, так как постоянно проводил по нему руками. — Она должна уйти.

— А не разумнее ли было бы предотвратить проблему? Она подписала договор о неразглашении, а это значит, что она не может сказать ни слова ни о чем, связанном с Ноктисомой. Не без юридических последствий.

Он почесал челюсть, явно обдумывая мои слова.

— У нее есть кто-нибудь еще из семьи?

Мне не нравилась идея рассказывать ему личную информацию Лилии, но отказ мог только разжечь его любопытство, заставить его пристальнее наблюдать за ней, вместо того чтобы доверить мне присматривать за ней.

— Единокровная сестра и бывший парень матери.

Еще один глоток, и он щелкнул пальцами, прося налить еще.

— А мать умерла? Мы знаем, как она скончалась?

Я пододвинул графин к нему, отказываясь угождать мужчине каждый раз, когда он допивал свой напиток, но да поможет Бог ублюдку, если он снова прольет его.

— Насколько я понял, четыре года назад.

Он налил свой напиток, и я наблюдал, как он расплескался по ободку, но, к счастью для него, остался в стакане.

— Она не приходила к тебе с какими-либо вопросами?

Это было смешно.

— Да. Их чертова куча. И ни одна из них не относится к делу. — Стул скрипнул, когда я откинулся назад и закинул ноги на стол. — Она просто девушка, мечтающая найти лекарство от болезни, которая унесла жизнь ее матери.

— И она не расспрашивала о Крикссоне?

— Нет. Да и какое это имеет значение? Эти файлы надежно защищены. Информации о ее матери и Кеплинге больше не существует. Ты просто параноик. — Помимо чистого очарования, у меня не было никакой связи, никакой преданности этой девушке. То, что я защищал ее, не имело для меня никакого смысла.

Выдохнув, он опустился в кресло напротив.

— Возможно, ты прав. Что, черт возьми, она может сделать? Ничего. — Он одним махом осушил весь стакан с ликером и с грохотом опустил его на мой стол. — Отлично. Она остается. Пока.

Тут до меня дошло, что я только что договорился о том, чтобы Лилия продолжала учиться.

Черт его знает, почему.

***

Я уставился на свой телефон, где видео Лилии было приостановлено.

Прошлой ночью она мне снилась. Эти длинные тонкие пальцы, проводящие по моим рукам и шее. Это мучило меня весь день и весь вечер, а потом она мешала мне сконцентрироваться в библиотеке. Гилкрист была занудой, а Лилия — отвлекающим фактором.

Раздражающе желанным.

Я вспомнил, как она смотрела мне в глаза, когда я загнал ее в угол у книжных полок. Вызывающий взгляд, от которого мне захотелось завладеть этими ее пухлыми губами и покончить с тем, что, черт возьми, держало меня заложником ядовитых чар этой девчонки. Ее одурманивающий запах, от которого у меня перехватило дыхание. Восхитительное очарование, которое, несомненно, заманивало мужчин на верную гибель.

Одно прикосновение. Одно прикосновение положит конец этому мучительному любопытству, но может привести к безумию.

Черт бы побрал ее за то, что она такая любопытная. Вопросы, которые она начала задавать, были опасны, особенно если учесть, что Липпинкотт подозревал, кто ее мать, и если не тот человек случайно подслушает ее, кто знает, чем это обернется для нее.

Я ненавидел эту тайную одержимость, которая начала развиваться у меня по отношению к ней.

Это было неправильно.

Пусть она была совершеннолетней, пусть она была женщиной, но она все еще была запретной, и тот факт, что я вообще чувствовал к ней желание, свидетельствовал об эффективности моей последней инъекции.

Я достал шприц из футляра, и бледно-фиолетовая жидкость вызвала у меня покалывание в венах. Токсин начал метаболизироваться в организме гораздо медленнее, чем раньше, после всех недель, что я его принимал, но он еще не был достаточно стабилен для клинических испытаний. В отсутствие паразита у него не было механизма самовосстановления, и поэтому его действие было недолгим. Последующие поколения паразита оказались более специфичными по отношению к генетике человека, но все равно оставался один недостаток. Устойчивое развитие.

И необходимость человеческих жертв для выведения паразита и изучения его патологической физиологии.

Другая проблема заключалась в побочном эффекте, который спровоцировал мою потребность в сексе.

Даже в отсутствие самого паразита, поскольку прививка, которую я себе сделал, состояла не более чем из очищенного токсина, она все равно побуждала мой мозг кого-то трахать. Это желание мне удавалось по большей части контролировать, даже в присутствии множества молодых, сексуальных женщин в кампусе. Химический механизм, запускаемый тем самым токсином, который я охотно вводил в себя.

Потому что именно этот токсин привел в действие мою иммунную систему и помог создать защитные белки, которые эффективно восстановили ущерб, нанесенный моим состоянием здоровья. Хотя бы на время остановил его. Каждый новый эпизод, когда мои мышцы парализовало, а голова билась в агонии, был новым разрушением, которое должно было быть восстановлено мощной армией белков токсина.

К тому же я все еще рисковал, что токсин доберется до моего сердца.

Я с нетерпением ждал того дня, когда смогу лучше контролировать токсин, что позволило бы полностью обратить вспять дефектную генетику, вызвавшую болезнь. Той самой болезни, которая в конце концов убила моего отца.

Я стремился не к восторгу по поводу того, что мои исследования могут дать результат. Я просто хотел снова что-то блять почувствовать.

Обработав место укола спиртом, я подвел иглу к вене и вонзил ее в плоть. Никакой боли. Никакого жжения от жидкости. Только небольшое количество крови собралось вокруг ранки, которую я прикрыл ватой, а затем вынул шприц.

В любой другой лаборатории я был бы осужден за то, что использовал себя в качестве подопытного. Меня лишили бы лицензии и внесли в черный список научных учреждений.

К счастью, Дракадия не была обычной академией.

Если бы они были осведомлены, я подозревал, что они закрыли бы на это глаза, если бы я продолжал сообщать о прогрессе. И пока я не умру. Если в лабораториях наверху я сохранял ощущение легитимности, то здесь, в своей частной лаборатории, мне могло сойти с рук что угодно — даже убийство.

Не без уговоров я согласился взяться за исследования отца. На смертном одре я поклялся, что его исследования, длившиеся всю жизнь, умрут вместе с ним. Именно Липпинкотт подтолкнул меня к этой мысли. Изучить возможности лечения моего собственного недуга. Он согласился финансировать исследования и старался возродить интерес к ним после того, как мой отец отвернул от себя все научное сообщество.

Мне нужен был успех.

Я отчаянно пытался выпутаться из унизительного наследия моего отца.

Комната покачивалась и смещалась, когда токсин пульсировал в моих венах. От сильного всплеска дофамина меня охватил эйфорический кайф. Ворча и постанывая, я напрягался и выгибался, пока токсин прокладывал себе путь в кровь. Хотя он не вернул мне чувство осязания, каждая доза уменьшала приступы судорог, от которых я страдал. И, конечно же, повышала мое либидо.

Я потянулся к телефону, на котором на паузе было видео Лилии.

Остановись, — пронеслось в голове. Только не она.

Что такого было в этой девушке, что заставило меня нарушить собственные правила?

Возможно, это было осознание того, что Липпинкотт наблюдает за ней. Она невольно плавала в спокойном море, где под поверхностью таились акулы, и эта уязвимость волновала меня.

Может быть, дело было в том, как она бросила мне вызов и пренебрегла всеми моими предубеждениями против нее, в той несокрушимой стойкости, которая показалась мне такой манящей. В моих венах вспыхнул огонь, который разгорячил мою кровь.

Меня влекло к ней по причинам, которые я не мог ни оправдать, ни понять. Осознание этого раздражало меня до чертиков. Она была зудом в моей голове, который я не мог почесать. Безумное мерцание в уголке глаза во время лекции, которое отвлекало мои мысли. Девушка, которая соблазняла одним лишь взглядом. Прикусив губу.

И она захватила мое внимание стальными крючками.

Я хотел знать о ней больше, кто она, откуда, как работает ее блестящий ум.

Но это было неправильно.

Я оттолкнул телефон, потому что, черт побери, я бы легко кончил, как любой другой извращенец, посмотревший это видео. Вместо этого я откинулся в кресле и освободил свой член. В прошлом я бы позвал Гилкрист, чтобы она облегчила боль и перенесла меня в то блаженство, которое чаще всего настигало меня во время секса. Я закрыл глаза, представляя себе последнюю встречу с Гилкрист, когда она стояла на коленях и обхватывала губами мой член. С каждым движением моей руки накатывало разочарование. Ее ритм постоянно сбивался, и она почему-то ошибочно считала, что мне приятно ощущать ее зубы на своем члене.

Я нахмурился, водя рукой вверх-вниз по своему члену, плоть становилась все мягче, так как фантазия не давала мне покоя.

В голове промелькнул новый образ.

Огненно-рыжие волосы.

Арктические зеленые глаза.

Мягкие, пухлые губы, исследующие мою плоть.

Мое тело напряглось, каждая капля крови прилила к члену. Не успел я остановиться, как уже трахал свою руку, под визуальные образы Лилии — ее короткая юбка задрана, трусиков нет, и она дразнит меня. В то время как мой живот вздрагивал и выгибался от тревожного дискомфорта, мой член упивался этим. Кулаком отбивая ритм пьянящего разврата, я представлял, как запускаю руку в ее волосы, использую ее рот самыми изысканными и грязными способами.

Я откинул голову назад, и в затылок мне ударила вспышка света. Горячие струи вырвались на мой кулак, смазывая последние движения. Тело содрогнулось, и я издал стон, гребаный стон. Я никогда не издавал ни звука, когда кончал, но агония была горько-сладкой. Я прислонил головку к руке, выплескивая последние струи, и снова содрогнулся.

Тяжело дыша через нос, я пытался отдышаться, и только когда совесть наконец-то настигла меня, я снова застонал, но уже от досады.

— Черт!

Вот так Лилия Веспертин стала не просто студенткой.

Она стала серьезной проблемой.

***

— Я чувствую их. Внутри себя. Ты их туда засунул! Ты сукин сын! — Барлетта ходил по камере, ковыляя из одного конца в другой. — Они ползают туда-сюда, туда-сюда.

— Расслабьтесь, мистер Барлетта. — Я осмотрел стены, заметив еще больше мокрых пятен — множество мест, где он, вероятно, удовлетворял свои сексуальные желания. В порыве рвотных позывов я пожалел, что не захватил с собой капли Викс для носа или Нейтролен для распыления. Я уже привык к запаху трупов, но это было нечто совсем другое.

— Нет! Я не расслаблюсь! — Он ударился о прутья клетки. — Они пожирают меня изнутри! Ты думаешь, я этого не чувствую!

Я вздохнула, моя голова все еще была занята раздражающей рыжеволосой девушкой с умным ртом.

— Они начинают питаться только после смерти. То, что ты чувствуешь, — это скачок роста. И, возможно, галлюцинация.

— Я хочу, чтобы они ушли. Вытащи их из меня! — Он колотил по прутьям с болезненным треском в костяшках пальцев. — Пожалуйста.

— Со временем. Я обещаю. Присаживайся. — Я жестом указал ему на стул, который он опрокинул во время своей маленькой истерики. — Я закончу свой рассказ и дам тебе воды.

Настороженные глаза, полные недоверия, уставились на меня в ответ.

— Только не какую-нибудь маленькую чашку из Дикси. Я хочу полный стакан! Со льдом.

— Считай, что он уже у тебя.

Дрожащими руками он пододвинул стул поближе к решетке и сел, выглядя более спокойным, чем раньше. С развитием болезни его вспышки становились все более жестокими, когда он отчаянно пытался вырваться.

— Если не считать ощущения ползания, как ты себя чувствуешь? — спросил я.

— У меня болят мышцы. Иногда мне кажется, что по моей коже что-то ползает. — Он почесал руку, скорчив гримасу, как будто он мог это почувствовать. — И я вижу своего гребаного сына. Постоянно. Только он не мой сын. Он какой-то... искаженный вариант, который носит с собой молоток и говорит мне, что проломит мне череп.

О, чувство вины. Временами это было слишком забавно.

— Он не настоящий, уверяю тебя.

— Он выглядит настоящим. — Его глаза заблестели, и он отвел взгляд. — Таким чертовски настоящим.

— Это твое чувство вины играет с тобой.

Он опустил взгляд на свои суетливые руки.

— У тебя бывают галлюцинации с братом?

— Да, — честно ответил я. — Часто.

— Итак... тот звонок, который получил твой старик. Тот, о котором ты рассказывал ранее. Что там было?

Это было отвратительно — то, как его вопрос высосал из меня всю радость, весь восторг. Эйфорический эффект токсина отрезвил меня, превратившись в нечто темное и извращенное, от чего у меня защемило в груди.

— На самом деле я узнал об этом гораздо позже. Только когда мне стало известно о судьбе своего брата.

***

Держа спиртное в одной руке, я смотрю вниз, на смертоносные зазубренные скалы, о которые разбиваются волны океана в хаотичных брызгах воды. Мир вокруг меня плывет в одном ритме, раскачиваясь взад и вперед. Слова отца эхом отдаются в моей голове в вакууме ядовитых мыслей.

— Не делай этого. — При звуке голоса Кейдмона я поворачиваюсь и вижу, что он стоит рядом со мной. Но это не он, а нематериальная версия моего брата, который приходит ко мне почти каждую ночь.

При виде его меня охватывает стыд, и я отворачиваюсь к скалам внизу.

— Я облажался. Я неудачник.

— Нет. Это дело рук отца.

— Это должен был быть я.

— Прекрати, — укоряет он своим обычным нетерпеливым тоном. — Перестань быть нытиком и уйди с этого выступа. Ты слишком охуенно умный, чтобы тратить свое время на чувство вины.

— У меня ничего нет, Кейд. Ничего. — Без моего брата вся бессердечная часть меня, которая осталась, была разрезана пополам с его исчезновением, оставив только шелуху. — Я чувствую себя опустошенным и одиноким. Внутри меня слишком пусто и холодно.

— Послушай меня. — Его голос умоляющий, и даже в пьяном тумане я чувствую в нем отчаяние. — У отца есть что-то, что им нужно. Узнай, что это, и освободи меня.

— Это бессмысленно. Он никогда мне не скажет. — Я отхлебнул еще из бутылки ликера и снова покачнулся.

— Конечно, не скажет. Ты должен узнать это сам, Деврик. Черт возьми, подумай!

В голосе Кейдмона звучит отрезвляющая ярость, которая пронзает пьяный туман в моей голове.

— Он хранит все свои секреты в своей лаборатории.

— Да. Хорошо.

— Это дело всей его жизни. Они хотят это забрать.

— Да. Так и есть. — Его тон, наполненный надеждой, приковывает мое внимание.

— Но как?

— Ты знаешь как. Ты видел это, спрятанным. Запертым в том шкафу.

— Сейф? — Я могу представить себе это в его кабинете. В дальнем углу того шкафа. Маленький сейф, где он хранил мамину фотографию после того, как я ее разбил.

— Да. А что в сейфе?

— Кроме ее фотографии? Понятия не имею. Я никогда не смогу его открыть. — Кому, черт возьми, могли понадобиться его неудачные эксперименты? Исследование, которое опозорило нашу фамилию.

— Найди способ. И ради всего святого, парень, отойди от края. Ты меня нервируешь.

Неожиданный порыв ветра выводит меня из равновесия, и я отшатываюсь назад. Моя нога дрогнула. И я поскальзываюсь на камне.

Земля уходит из-под ног, и я скольжу по скользким камням, обжигающие зазубрины впиваются мне в живот, когда я цепляюсь пальцами за выступ.

— Блять! — Я бросаю взгляд вниз, где океан манит меня отпустить. Он дразнит меня, чтобы я отпустил свою хватку и соскользнул в пустоту.

— Поднимайся, Деврик. Поднимайся!

Я напрягаю мышцы и подтягиваюсь, руки дрожат от усилий.

— Поднимайся! — Его слова превращаются в болезненный визг, который бьет по моей голове.

— А-а-а! — Агония отдается в моих костях, в то время как мои мышцы скручиваются от смертельной жесткости. — Я не могу! Я сейчас умру черт возьми!

— Ты не умрешь. Затащи себя обратно на этот уступ, ты, гребаный болван!

— Нет. — Я расслабляю мышцы и повисаю в предательской хватке. — Нет, Кейдмон. Я не хочу.

— Ты нужен мне, брат. Я умоляю тебя. Попробуй.

Я представляю, как мой брат, где бы он ни был, держится. Цепляется за надежду.

И тогда я делаю вдох сквозь судорожную боль, пальцы впиваются в камень. Крепко и уверенно ухватившись, я подтягиваюсь и, прежде чем соскользнуть, быстро переставляю руки, чтобы они закрепили меня на выступе. Я отталкиваюсь ногой, используя мышцы бедра, чтобы поднять себя вверх. Общими усилиями всех конечностей мне удается втащить себя обратно на выступ и оторваться от его шаткого края. Лежа на спине, я дышу носом, отчаянно пытаясь вдохнуть воздух в легкие, которые ощущаются так, словно их сдавили железной ладонью.

Кейдмон стоит, глядя на меня сверху вниз.

— Освободи меня.

Спотыкаясь, я возвращаюсь домой, и по дороге мысли о брате отрезвляют меня. Через парадный вход я проскакиваю мимо Дмитрия, нашего дворецкого, который зовет меня, но его слова теряются в тумане мыслей, проносящихся в моей голове. Он пытается остановить меня, когда я уже подхожу к двери в подвал, но я в ярости отталкиваю его. Воздух становится прохладным, когда я спускаюсь по длинной винтовой лестнице в лабораторию отца. Крики сзади становятся все более дикими, слова в опьяненном состоянии звучат невнятно.

По длинному коридору я дохожу до лаборатории, дверь которой стоит нараспашку.

Изнутри доносятся крики брата.

Кейдмон!

Я протискиваюсь в дверь и вижу отца, стоящего над коробкой на одном из столов. Его рука обхватила маленькую видеокамеру, на лице — маска ярости и слез.

— Отец? — Я бросился к нему в замешательстве. — Кейдмон?

Он роняет видеокамеру и отшатывается назад, как будто чуть не потерял сознание.

Прежде чем он успевает поднять ее, я бросаюсь к аппарату и поднимаю его, глаза мгновенно находят маленький экран, на котором сидит привязанный к стулу мой брат. С экрана я вижу, как языки пламени вырываются из паяльной лампы, облизывая ободранные и покрытые волдырями ноги моего брата.

Паника поднимается в горле. Я падаю вперед, шлепая ладонями по бетону. Поток рвоты выливается через губы, забрызгивая пол. Еще одна порция попадает в скопившуюся жидкость и брызгает мне в лицо.

На трясущихся ногах я поднимаюсь и заглядываю в ящик. Отец бросается ко мне, но я успеваю повернуться и нанести ему один сильный толчок, от которого он падает на спину. Из ящика я достаю маленькую черную коробочку с вложенной в нее запиской:

Как и просили, мы вернули вам сына.

Дрожащими руками я открываю крышку и обнаруживаю внутри кучку пепла.

Мое дыхание учащается. Комната кружится.

Я погружаюсь в темноту.

***

— Они убили его. — Мрачный тон Барлетты вернул меня в настоящее.

Я напрягся от вопроса.

— Мне кажется забавным, что ты слушаешь эту историю так, как будто слышишь ее в первый раз.

Его брови дрогнули, задумчивые глаза забегали в темной камере.

— Я не .... Я не понимаю, о чем ты.

— Ты тот, кто отвез моего брата к его убийце. — Вот оно. Причина, по которой я забрал человека с улицы и заразил его смертоносными червями, которые начали опустошать его тело.

Месть. Месть за моего близнеца, который был жестоко убит из-за жадности. За те самые исследования, которым я посвятил свою жизнь.

Взгляд Барлетты метнулся в сторону и вернулся ко мне.

— Я? — спросил он с нервным смешком. — Нет, ты не на того напал. Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Не оскорбляй меня. В ночь на двадцать третье октября ты отвез двух подельников и моего брата в заброшенное здание за городом. Ты был последним, кто видел его живым.

Повисло молчание, он передернул плечами и засуетился, видимо, понимая, что я ни за что не оставлю его в живых.

— Я работал на этой должности всего около года.

— Работал. Так ты называешь передачу людей на убийство?

Он покачал головой, на его лице было написано отвратительное отрицание, и мне захотелось срезать его острым лезвием.

— Я ничего не знал ни о нем, ни о тебе, ни о твоем старике. Мне сказали, что я отвезу какого-то парня в одно место на восточной стороне. Я не знал, для кого и зачем.

— И все равно ты это сделал. — В моем голосе не было ни малейшего намека. Никакого сочувствия. Безжизненный, как труп. — Ты никогда не задавал вопросов и не следил за тем, чтобы убедиться, что ребенок жив. — Я пожал плечами, откинувшись в кресле. — А зачем, если ты выбил все дерьмо из своего собственного сына?

Он раскачивался взад-вперед на своем стуле.

— Так вот почему я здесь, да? Вот почему ты привел меня сюда. Какой-то гребаный план мести?

— Ты слишком умный.

— Я никогда не хотел причинить вред какому-либо ребенку. Если бы я знал, что они собираются его пытать...

— Что бы ты сделал? — Я наклонил голову, наблюдая, как этот человек выплескивает ложь так легко, как будто это правда. — Спас бы его? Вызвал полицию? Сделал то, что сделал бы любой порядочный человек? — Я невесело усмехнулся. — Нет. Я так не думаю, мистер Барлетта. Ты — кусок дерьма. Пища для червей.

— И чего ты хочешь? Ты должен чего-то хотеть.

— Так получилось, что да. И сейчас самое время попросить об этом, пока твой мозг не начал разрушаться.

— Что? — Он упал со стула на колени и схватился за решетку своей камеры. — Что угодно! Я сделаю все, что угодно!

Не обращая внимания на его мольбу, я с отвращением наблюдал за тем, как он проливает свои никчемные слезы.

— Причина, по которой я привел тебя сюда, проста. Мне нужно имя. Имя, которое можешь дать мне только ты.

— Чье? Чье!

— Похоже, я слишком поздно добрался до Виктора Росси, одного из двух помощников, перевозивших моего брата. К сожалению, он скончался от сердечного приступа. Второй довольно быстро скончался от червей. Но не раньше, чем он назвал твое имя. Итак, тебе, мистер Барлетта, предстоит назвать мне имя человека, которому ты передал моего брата.

— Что ты говоришь? О том, что было почти двадцать лет назад? — Он отпустил прутья клетки, ссутулившись в знак поражения. — Как, черт возьми, я должен это помнить?

— Я не знаю. — Из внутреннего кармана пальто я достал шприц с колпачком и протянул ему. — Это противоядие, которое не даст тебе умереть. Я советую тебе вспомнить. А если ты мне соврешь? Можешь поцеловать его на прощание.

— А-а-а, Иисус. Иисус, Мария и Иосиф, что за хрень? — Он провел рукой по лицу. — Виктор Росси... да... я знаю это имя. Так вот... этот парень... он был... — Нахмурившись, он, казалось, напряженно думал над именем, отчаянно пытаясь вспомнить. — Из Нью-Йорка... Это был... Анджело. Анджело! Это был Анджело! Анджело ДеЛука!

— Ты уверен в этом?

— Да. Этот парень был мудаком. Я вижу его лицо ясно, как божий день. — Его глаза загорелись тошнотворной надеждой, которую мне очень хотелось погасить. — У него был кривой нос, как будто его слишком часто били. И у него был жуткий шрам у глаза.

Удивительно, что может вспомнить человек при определенных обстоятельствах.

Я мысленно записал это имя — мой следующий подопытный.

— Итак, ты будешь сидеть тихо, пока я проведу небольшое исследование по мистеру ДеЛуке.

— А как насчет этих червей, чувак? Я не могу вынести их движения внутри меня. Меня это чертовски бесит!

Я пожал плечами, улыбнувшись.

— Надеюсь, я найду его довольно легко. Но прежде чем я начну эту «гусиную охоту», ты абсолютно уверен, что это тот самый парень?

— Да. Клянусь... собственной могилой. Это он. Пожалуйста. Вытащи из меня эти чертовы штуки!

Я поднялся со стула и поправил брюки, не обращая внимания на его отчаяние. Я не собирался ему помогать. В шприце, который я поднял, был только стерильный физраствор.

— Я дам тебе знать, как проходят исследования.

— Пожалуйста, поторопись. Я больше не могу терпеть это дерьмо. — Потирая череп, он раскачивался взад-вперед на полу. — Я не могу. У меня голова раскалывается.

— Да. Это действительно разрушает твою голову. Такова ее природа. Мы скоро поговорим, мистер Барлетта. Приятного тебе вечера.

— Приятного .... Приятного блять вечера? В тюрьме? Где моя вода? Мне нужна моя вода!

— А. Да, чуть не забыл. — Я пошел по коридору, где рядом со шлангом, который я спустил на нижние уровни, стоял пластиковый стаканчик. Я закрутил его и наполнил стакан наполовину — примерно в два раза больше, чем давал ему каждый раз.

Когда я вернулся с напитком, его глаза загорелись, и он протянул руки сквозь прутья камеры.

— Пожалуйста, — дрожащим голосом сказал он, осторожно принимая напиток, и сделал большой глоток.

Его брови нахмурились, и он открыл рот, словно намереваясь отхаркнуться. Длинный черный червь проскользнул мимо его губ в чашку, и он медленно опустил ее дрожащими руками с расширенными от паники глазами.

— О, черт, — прошептал он дрожащим голосом. — О, черт возьми.

Я протянул руку через решетку, призывая его передать ее мне.

Словно в трансе, он не отрывал взгляда от чашки, пока передавал ее мне.

— Это... — Он проглотил глоток и подавил очередной рвотный позыв. — Это то, что внутри меня?

Подняв скудную капельку воды, оставшуюся на виду, я изучил червя, свернувшегося на дне, и отметил зубы, пытавшиеся зацепиться за поверхность.

— Да. Похоже, они эволюционировали.

Он прикрыл рот рукой, тяжело дыша через нос.

— Я не хочу, чтобы меня вырвало. Я боюсь, что вылетит еще больше этих гадов!

— Да, лучше их сдерживать, иначе они попытаются сбежать. — Я опустил чашку и снова повернулся к Барлетте, который скорчился в углу своей камеры и дрожал.

— У тебя не все в порядке с головой, да? Не может быть, чтобы у тебя все было в порядке с головой.

Звук моего смешка эхом разнесся по коридору.

— Это говорит человек, который бил своего сына бутылкой?

— Я был пьян. Я бы никогда не стал намеренно причинять кому-то боль. Но это? Это ужасно!

Вздохнув, я уставился в чашку на полностью выросшего червяка. Тот, который последние несколько недель питался печенью мужчины.

— Наверное, ты прав. Наверное, это из-за всех этих ударов по черепу. — Я постучал пальцем по виску. — Посмотри, что бывает, когда бьешь своих детей.

— Ты меня не отпустишь.

Наклонив голову, не веря в невежество этого человека, я фыркнул от смеха.

— Это то, что ты думал? Что наше общение закончится тем, что я освобожу тебя? Боюсь, что нет.

Хныча, он раскачивался взад-вперед, проводя руками по голове.

— Я был в плохом положении, когда работал на тех придурков, которые забрали твоего брата. Теперь меня там нет.

— Это замечательно. Правда. Подозреваю, что в следующий раз, когда мы будем общаться, ты будешь немного занят.

Он замолчал и посмотрел на меня, отчаяние в его глазах было почти смехотворным.

— Чем?

— Попыткой не вырвать свои собственные кишки. — Я зашагал обратно по коридору и, услышав возмущенный возглас Барлетты, ухмыльнулся, оглянувшись через плечо. Что-то привлекло мое внимание.

В противоположном коридоре, мимо камеры Барлетты, мелькнула тень.

Нахмурившись, я повернулся, изучая фигуру, и пошел в обратном направлении, пока снова не оказался перед Барлеттой.

Фигура не двигалась. Он просто стоял и смотрел, скрытый в тени.

— Кто там? — позвал я.

— Там кто-то есть? Ты кого-то видишь? — Барлетта вцепился в прутья клетки и потянулся за моим пальто. — Вытащите меня отсюда, док! Я хочу выйти!

Нахмурившись, я посмотрел вниз и увидел, что его пальцы вцепились в мое пальто, и я разжал его хватку. Когда я снова поднял взгляд, фигура в тени уже исчезла. Чтобы убедиться в этом, я подошел ближе, все еще сжимая в руке чашку с червяком.

Передо мной не было ничего, кроме пустого коридора, наполненного звуками криков Барлетты.