ГЛАВА 13

ДЕВРИК

— Я чувствую себя... чертовски хорошо, — сказал Барлетта. — Не считая того, что сплю почти весь день. В последнее время я превратился в сову. Но в остальном я чувствую себя лучше, чем когда-либо прежде. Что это значит? — Он запихнул в рот яичницу, его аппетит был таким же отменным, как и у крошечных незваных гостей, которые, несомненно, начали поселяться в его кишечнике.

Желтая бледность его кожи уже приобрела здоровый оттенок, и даже в растрепанном виде он выглядел в лучшем состоянии, чем тогда, когда я впервые его поймал.

— Организму, растущему внутри тебя, не нравится грязный дом. Он очень разборчив в выборе места, где пускает корни.

— Ты можешь не говорить подобное? Это отвратительно. Не люблю об этом думать.

Всего через несколько часов мучительной детоксикации он стал более покладистым, даже приятным. Удивительно, насколько манипулятивным может быть чувство хорошего. Барлетта, вероятно, прожил большую часть своей жизни с хроническими болями из-за своих пагубных привычек, а теперь они исчезли. Скорее всего, сейчас у него не было даже головной боли.

— Как? Как он очищает организм?

— Он вырабатывает токсин, очень мощный токсин, который уничтожает конкурирующие организмы и запускает механизмы восстановления клеток. К счастью для тебя, печень — единственный орган, способный к регенерации, поэтому токсин усиливает факторы роста, которые увеличивают деление клеток, что приводит к быстрому восстановлению.

Широко раскрыв глаза, он покачал головой и фыркнул от смеха.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь, но что бы это ни было, оно работает. У меня нет ни малейшей тяги к выпивке. Я не чувствую боли. Меня не трясет, не тошнит. Ничего. — Он откусил еще кусочек своего завтрака. — Я снова чувствую вкус, — сказал он с набитым ртом. — Запах. Я не чувствовал себя так хорошо с тех пор, как был подростком. Мне даже пить не хочется.

— Конечно, не хочется. — Опираясь локтями на спинку стула, я небрежно наблюдал, как он поглощает свой завтрак, кормя паразитов, которые вскоре выйдут из своих крошечных коконов и посеют хаос в его теле. — Токсин сам по себе производит химические вещества, которые, по сути, контролируют ту часть твоего мозга, которая жаждет алкоголя. Алкоголь вредит всей той работе, которую он проделывает внутри тебя. Он говорит тебе, что ты больше не нуждаешься в нем, и твое тело отвечает.

— Что, типа... контроль разума?

Я улыбнулся.

— Именно.

На полпути ко рту он сделал паузу в еде, уставившись вдаль с задумчивым выражением лица.

— Тогда почему эти черви такие плохие, если они приносят столько пользы?

Желание подавить смех сдавило мне горло.

— Потому что они паразиты. Они восстанавливают твою печень, чтобы питаться. Они очищает твою кровь, чтобы питаться. Они используют твое тело, чтобы питаться, и когда они закончат, то избавятся от тебя, как от изношенного трупа.

Его задумчивое выражение лица сменилось более серьезным.

— А нет ли от этого какого-нибудь лекарства?

— Пока нет.

— Но ведь в этом-то все и дело, верно? Ты работаешь над ним?

— Более или менее.

— Значит, я умру? — спросил он, словно только что уловив суть.

— В конце концов. — Я пожал плечами. — Ты все равно умирал. Понемногу. Каждый день. Я бы, наверное, дал тебе год при том темпе, с которым ты шел. Если не меньше.

Нахмурившись, он медленно жевал, как будто пробуя горькую правду в моих словах.

— Ты не... ты не производишь впечатление убийцы. Так почему ты это делаешь?

Я наклонился вперед и уперся локтями в бедра.

— Потому что, как и паразит внутри тебя, я заинтересован только в своей собственной эгоистической выгоде.

Мужчина вскинул брови, казалось, что он вот-вот разрыдается.

— У меня есть дети, мужик. Семья.

— Тебе наплевать на свою семью, — сказал я без малейшего сочувствия. — Если бы было дело, ты бы их не обижал.

— Я не хотел причинить боль своему сыну. — Его слова вырвались из него с защитным рычанием, и его глаза блеснули в свете яркой лампы над головой. — Это был несчастный случай.

— Я тоже не хотел тебя убивать. Это просто последствия.

— Тогда, почему бы тебе просто не отпустить меня?

Боль пронзила мой череп, звон в ушах стал резким и сильным, и я попятился назад, стиснув зубы в ожидании, пока агония утихнет. Чернота проникла в мое зрение, как тени, поглощающие свет. Звуки померкли, сменившись далеким смехом.

***

— Отпустите меня!

— Кривая армия идет! Давай! — Мой брат, Кейдмон, тащит меня за руку по длинному коридору подвала. Возможно, это самое страшное место в старом особняке, который когда-то принадлежал моему деду и его отцу до него. По рассказам нянек и горничных, кости моей прабабушки лежат где-то в этом доме, и я уверен, что именно в этом подвале.

Палки, которые мы собрали снаружи, чтобы использовать их как мечи, скребут по цементному полу позади нас. Мы представляем, что за нами гонится целая орда зараженных. Тех, кого мы называем кривыми людьми, которые ходят, слегка покачиваясь, и наслаждаются вкусом человеческой плоти.

Я иду за Кейдмоном по коридорам и посмеиваюсь, стараясь не отстать от него и не быть съеденным невидимыми монстрами со светящимися глазами.

Смех стихает до жуткой тишины, когда мы сворачиваем за угол в другой коридор и с визгом останавливаемся перед треснувшей дверью. Та, что обычно заперта.

Кабинет и лаборатория моего отца.

Входить туда запрещено, но, возможно, от одного взгляда не будет вреда.

— Отец рассердится, если мы войдем внутрь, — говорит рядом со мной Кейдмон. Он старше меня всего на три минуты, но все время ведет себя так, будто он главный.

— Отец всегда сердится. — Я делаю шаг к двери, используя свою палку, чтобы открыть ее. — Ты когда-нибудь видел, чтобы он улыбался? Я точно не видел.

Хватка на моем плече останавливает меня.

— Деврик, не надо. Пойдем.

Я вырываю свою руку из его руки.

— Не будь таким трусом, — говорю я, поворачивая обратно к двери, но темнота там останавливает меня, и мне немного стыдно признаться, что это пугает меня до смерти.

— Что тебе нужно оттуда? Я достану это.

— Я хочу увидеть ее. — Единственная фотография нашей матери лежит в ящике стола отца. Я видел ее всего несколько раз в жизни, так как отцу иногда нравилось мучить нас с Кейдмоном, показывая, какой красивой она была. Она умерла, рожая нас двоих, и поэтому отец провозгласил нас — в частности, меня, поскольку я родился вторым — ее убийцами.

— Какой в этом смысл, Деврик? Мы никогда не знали ее. И никогда не узнаем.

Раздражение от слов моего брата скребет у меня в затылке, и, повинуясь порыву, я бросаюсь в темное пространство.

Температура как будто упала на десять градусов, воздух обжигает мою кожу, словно призрачный шепот. Сквозь щель в двери проникает немного света, и я вижу мерцание стеклянных банок, расставленных на полках. В них хранятся странного вида существа, подвешенные в жидкости. Черепа и книги заполняют пространство между банками. Еще больше книг лежат аккуратными стопками на прилавках и на полу. Серебряные столы сверкают чистотой. Мой отец — приверженец аккуратности.

Этой комнате сотни лет, у нее мрачная история. Мой прапрадед был известным врачом в начале 1900-х годов и был известен как «Чудовище из поместья Брамвелл». Его арестовали за жуткие эксперименты, которые он проводил над проститутками, желающими сделать аборт. Эти истории пугали меня, когда я рос, и мне часто снились кошмары о нем, что не позволяло мне заходить в западное крыло особняка, где висит его портрет рядом с другими мужчинами Брамвелл. Его преступления мучили два поколения нашей семьи, пока мой дед не помог разработать вакцину против вируса, спасшую тысячи жизней. Мой отец говорит, что именно тогда мы наконец-то вылезли из-под проклятия Брамвеллов и снова стали уважаемыми людьми.

Я хочу когда-нибудь стать таким, как он, мой дедушка. Я хочу сделать что-то невероятное и спасать жизни.

Кабинет отца находится за лабораторией, и когда я подхожу ближе, то вижу закрытую дверь холодильника. Холодильник для трупов, где хранятся умершие.

Иногда мужчины приносят большие мешки, которые они спускают в эту лабораторию. Иногда я подглядываю и ловлю их, когда они заталкивают тележки с мешками в холодильник.

— Бу!

Когда кто-то грубо трясет меня за плечо, я вскрикиваю.

Кейдмон разражается искренним смехом.

Я бью его кулаком в плечо, но он только ворчит.

— Засранец!

Потирая плечо, он снова смеется.

— Видел бы ты свое лицо!

Вернувшись к холодильнику, я киваю.

— Как ты думаешь, там сейчас есть трупы?

— Возможно.

Я смотрю на сверкающую серебристую поверхность, по другую сторону которой вполне может лежать труп.

— Тебе когда-нибудь было любопытно, как они выглядят?

— Нет.

— Ни капельки?

Кейдмон раздраженно застонал, и, когда он подтолкнул меня под руку, я, спотыкаясь, сделал шаг в сторону.

— Ты пришел посмотреть на фотографию. Посмотри на фотографию, и пойдем отсюда.

— Почему ты так напуган?

Окинув взглядом комнату, он скривил губы.

— Я ненавижу эту лабораторию. Этот кабинет. Я ненавижу здесь все.

— Отец говорит, что его работа спасет жизни. — Я хочу в это верить. Искренне. Но я знаю истинную сущность моего отца.

— Только хорошие люди спасают жизни, Деврик. Отец не хороший человек.

Еще раз подтолкнув брата, я продолжаю выполнять свою задачу и обхожу идеально аккуратный стол с другой стороны. Щелчок настольной лампы отражается от безупречного рабочего стола. Проведя по нему руками, я открываю ящик рядом с собой. В нем лежит фоторамка, и я поднимаю ее, чтобы увидеть изображение самой красивой женщины, которую я когда-либо видел. Глаза цвета огненного янтаря, волосы черные, как чернила — несомненно, мы с Кейдмоном унаследовали наши самые примечательные черты.

На фотографии она смотрит через плечо, на ее лице сияет улыбка, глаза сверкают на свету. Стало понятно, почему мой отец так любил ее. Почему он был одержим ею.

Она была светом в его тьме.

— Что ты здесь делаешь!

При звуке яростного голоса я испуганно дергаюсь, и роняю фотографию.

Ударившись о деревянный стол, она разлетается крошечными осколками стекла по блестящей поверхности. От удара фотография моей матери вылетает из рамки.

Паника поднимается в горле, когда я перевожу взгляд на мужчину, стоящего в дверном проеме. Возможно, когда-то он был красивым, достойным даже моей матери, но сейчас он представляет из себя монстра.

Брови прищурены от ярости, глаза пылают безумием, он смотрит на беспорядок, который я устроил.

— Что ты наделал? — рычит он сквозь стиснутые зубы, совсем как монстр.

— Он не хотел этого, отец! — Кейдмон умоляет за меня, но я знаю, что это бесполезно. — Ты напугал его!

За мгновение, показавшееся мне не более чем мигом, он проносится через всю комнату ко мне.

Я должен бежать, особенно когда чувствую, что Кейдмон дергает меня за руку, но мои мышцы застыли на месте, а взгляд прикован к матери.

Кейдмон издает крик, и в этот момент монстр отталкивает его с дороги, впечатывая спиной в стену.

Что-то мелькает в уголке моего глаза, но прежде чем я успеваю понять, что это, в голову ударяет острая боль. За веками мелькает неровный свет. Комната наклоняется. Непреодолимая сила ударяет в другую сторону моей головы.

Кейдмон кричит.

Все вокруг становится черным. Тишина.

Так тихо, что я слышу стук крови, пульсирующей в моих ушах.

Я моргаю и открываю глаза.

Мой отец стоит надо мной, держа Кейдмона за руку, а мой брат вцепился в его руку.

— Если тебя привлекают мертвые, то сегодня ты будешь спать с ними.

Темнота отступает в свои тенистые уголки, и открывается вид на то, что меня окружает. Я оглядываю все банки. Уши, пальцы и другие куски тела, которые я не могу определить, все они подвешены в жидкости. Шкаф для образцов, расположенный рядом с холодильником для трупов.

— Нет! Нет, пожалуйста! — Интенсивный звон раздается в моем ухе, и боль снова пронзает мой череп. Зажмурив глаза, я скрежещу зубами, сжимая обе стороны головы.

Свет гаснет с хлопаньем двери, и, потянувшись к ней, я слышу щелчок замка с другой стороны.

— Нет! Пожалуйста! Не оставляйте меня здесь! — Тепло струится по ноге, запах мочи обжигает нос. Холодное ощущение, словно кристаллы льда, ползущие под кожей, скользит от шеи вниз к кончикам пальцев, сильное онемение пульсирует в руках, а когда я поднимаю руку, чтобы вытереть слезы, я ничего не чувствую. Ни своей кожи, ни шершавого пола шкафа подо мной. Лишь мучительное покалывание остается от давления. — Отец! Пожалуйста! Помоги мне!

Крики Кейдмона эхом отдаются от двери, становясь все более далекими. Далекими.

Пока все не затихло.

***

— Эй. Эй! Что, черт возьми, происходит? Ты в порядке? — Знакомый, но не подходящий для моей памяти голос вторгся в мои мысли, выдернув меня обратно в настоящее.

Я моргнул, вынырнув из пустоты, и обнаружил себя на зернистом бетонном полу, куда я, должно быть, рухнул.

— Тебе не все равно? — спросил я, поднимаясь на ноги. Головокружение охватило мой мозг, на мгновение нарушив обзор, и я оступился. Черт. Я ненавидел выходить из этих видений.

— Да, мне не все равно. Ты — мой талон на еду. Похоже, ты единственный человек, который знает, что я нахожусь в этой дыре. — Он прислонился спиной к стене своей камеры, наблюдая, как я прихожу в себя. — Итак... твой отец, он заставлял тебя спать с трупами?

— Что? — Я озвучил свои воспоминания? Раньше я видел их только наедине, так что я не мог ничего осознавать.

— Ты говорил как-то странно. Сказал, что твой брат и ты играли там, где не следовало. Твой отец ударил тебя.

Ударил — это мягко сказано. Случилось так, что он поразил очень специфическую часть моего мозга, в результате чего произошло смещение и активация скрытого врожденного прионного заболевания. Зиглиомиозит — таков был официальный термин, или болезнь Вонерика, как она была более известна — редкое заболевание, встречающееся только у исключительно малой части населения. Неизлечимое и неостановимое в своем разрушении.

Потирая виски, я вдохнул через нос, прогоняя туман замешательства, все еще застилающий мою голову.

— Он был похож на тебя, мистер Барлетта. Он боялся всего, что могло бросить ему вызов. Он был слабым. Нетерпеливым. Совершенно отвратительным.

— Разве в тебе нет ни капли жалости к своему старику? Даже если он побил тебя, тебе все равно не наплевать на него, верно?

Я открыл глаза, язвительный ответ вертелся на кончике моего языка и требовал, чтобы его произнесли. Вместо этого я проглотил его обратно, в основном ради своего кровяного давления.

— Отвечая на твой вопрос, да, он заставил меня спать с трупами. Я провел ночь, слыша что-то. Шепот сквозь стены. Был ли это мой отец, пытавшийся напугать до смерти двенадцатилетнего мальчика, или что-то другое, я полагаю, что никогда не узнаю.

Барлетта уставился в центр своей камеры.

— Мой старик тоже был вспыльчивым. Всегда с кулаками бросался. — Он постучал пальцем по боку своей головы. — Раньше говорил, что мой мозг сделан из камня, сколько раз я получал удары и снова вставал.

— У нас с тобой нет ничего общего.

Жалкий стыд омрачил его глаза, когда он посмотрел на меня и на пол.

— Да. Думаю, нет. — Он на мгновение замялся, казалось, глубоко задумавшись. — Моя смерть... она кому-то поможет?

Я пожал плечами.

— Возможно. Если ничего другого, это даст мне лучшее понимание токсина, и я смогу спасти жизни.

Его брови сошлись, и он не потрудился посмотреть на меня, когда спросил:

— Это больно?

— Да, — ответил я ровным тоном. — Но не больнее, чем то, что ты причинял другим.

Он вздрогнул и закрыл лицо ладонями. Без алкоголя, защищающего его, я представил, что чувство вины пожирает его заживо быстрее, чем черви, вылупляющиеся в его животе.

— Это хреново, понимаешь? То, что я делаю... то, что я чувствую. Я действительно мог бы повернуть все к лучшему. Сделать свою жизнь лучше.

— Да, я полагаю, в какой-то альтернативной вселенной ты мог бы. К несчастью для тебя, я нашел тебя раньше.