В начале XIX в. киты оказались на грани истребления, но китобоев тревожило не само их вымирание, а последствия: за китами теперь надо было плавать очень далеко, и все равно добыча не была гарантирована. Но сдаваться никто не собирался: промысел давал высокую прибыль, ведь китовый жир в то время был «идеальным» для освещения и галлон жира на рубеже XVIII–XIX вв. вырос в цене в восемь раз.

Для финансирования экспедиций понадобился совместный капитал, и появились посредники, занимавшиеся консолидацией денежных средств, оснасткой кораблей и поиском инвесторов.

Риски были высоки: из дальних и долгих плаваний возвращались не все, природа сурова, пираты безжалостны, а киты – редкость… Ставить на один проект было делом ненадежным, и люди с деньгами предпочитали микшировать риски, вкладываясь в доли в нескольких кораблях. Прибыль в случае успеха была такова, что с лихвой перекрывала все расходы – даже с учетом того, что некоторые другие вложения не приносили вообще ничего. Поэтому для капитанов судов мудро предусмотрели специальные премии, доходившие до 20% от стоимости груза, – это повышало стимулы для успеха.

По той же схеме действовали голландские торговцы. Как писал в конце XVII в. амстердамский биржевой спекулянт Джозеф де ла Вега, если вы хотите разбогатеть быстро, то надо вкладываться в торговые операции. Правда, сложно угадать, какая из экспедиций окажется успешной – чтобы корабли не утонули и не стали добычей пиратов, чтобы привезенное добро оказалось на пике спроса и прочее, и прочее. Однако голландские купцы издавна руководствовались принципом «не клади все яйца в одну корзину». Они имели доли в разных кораблях: 3/11 в одном, 4/9 в другом, 2/7 в третьем и т. д. Так распределялась прибыль и так купировались риски.

Еще раньше с вопросом инвестирования столкнулся арабский мир. Ростовщичество («риба») было запрещено, но без займов было никак: деньги делались на посреднической торговле. А если не закупать товар, то и продавать нечего. С проблемой разобрался основатель ислама – дока в торговых делах: Мухаммед поддержал запрет на рибу, а долевое участие в торговых операциях допустил.

Подразумевалось, что, вкладываясь в торговую операцию, ты вправе получать доход от нее пропорционально вложениям, но обязан при этом нести все риски, с которыми сопряжена торговля. И если твой караван пропал в песках, стал жертвой налета или конъюнктура сложилась не в твою пользу, то риски не оправдались.

В этих примерах можно найти все, что отличает венчурные инвестиции, но такие истории оставалась редкостью (китобойный промысел перестанет быть выгодным после изобретения керосина).

Венчурные инвестиции как бизнес «оперились» после Второй мировой. В 1946 г. генерал и профессор Гарварда Джордж Дарио создал компанию ARSD, куда первоначально были привлечены средства ветеранов. Во время войны те получали неплохие деньги, которые негде было тратить, – они невольно стали накоплениями, и Дарио решил использовать их для инвестиций.

Долгое время успехи ARSD были скромными, но уровень доходности – адекватным. Наконец, в 1957 г. Дарио финансировал создание Digital Equipment Corporation, которая вывела на рынок мини-компьютеры PDP, вложив в дело $70 000. Через 11 лет биржа оценила компанию в $38 млн, и успех был так оглушителен, что венчурные компании по примеру ARSD стали расти как грибы после дождя.

Венчурные (от англ. venture – «риск») сделки стали особо популярны в Кремниевой долине, где собрано максимальное количество стартапов в области научно-технического и технологического бизнеса. Вложения в современные технологии интересны венчурным инвесторам во многом потому, что «плечо риска» тут довольно короткое: нужно совсем немного времени, чтобы оценить, насколько удачны вложения, стоит ли их наращивать или пора выходить из этого бизнеса. Очень часто стартапы себя не оправдывают, вложения списываются, но успех многократно возмещает неудачи – словом, все как у китобоев два столетия тому назад.