Мой последний разговор с Дженсеном состоялся в пятницу после завершения GTC 2024. Мы встретились в его «кабинете» – конференц-зале в центре южного кампуса Nvidia. Я сидел напротив него за длинным деревянным столом, а все стены вокруг были покрыты аккуратными диаграммами и расписаниями, нанесенными его рукой. В дальнем конце помещения висел календарь с графиком выпуска новых графических процессоров и программных продуктов. За спиной Дженсена разместилась огромная 10-метровая доска. На ней цветными маркерами и заглавными буквами была изображена сложная схема вычислительного комплекса Nvidia – от графических процессоров до недавно представленной микросервисной архитектуры. Но даже на этой доске поместилось не все: записи продолжались на дальней стене и заканчивались на матовой стеклянной перегородке за моей спиной.

После четырехдневного марафона презентаций, интервью и технических демонстраций Дженсен выглядел уставшим. Его вступительная речь стала самой грандиозной в карьере, и было заметно, сколько сил у него она отняла. Я видел, как он нервничал даже во время обычной сессии вопросов и ответов перед несколькими сотнями архитекторов, так что можно было представить, какой стресс он испытал перед самым важным выступлением в своей жизни на хоккейной арене, заполненной восторженными поклонниками.

В последнее время я также стал замечать усиление критики в его адрес. На пресс-конференции на GTC один из журналистов сравнил его с Робертом Оппенгеймером. («Оппенгеймер создавал бомбу, – ответил Дженсен. – Мы занимаемся другими вещами».) Билл Уитакер, ведущий передачи «60 минут», заявил, что с Дженсеном сложно работать. («Так и должно быть. Если хочешь достигать великих целей, это не происходит просто», – парировал Дженсен.) Рыночное влияние Nvidia привлекло внимание регуляторов: в США председатель Федеральной торговой комиссии Лина Хан пристально следила за компанией, а французские власти провели рейды в офисах Nvidia из-за подозрений в нарушении антимонопольного законодательства.

Наша беседа, впрочем, началась на дружеской ноте. Я поздравил Дженсена с успешным выступлением на открытии конференции, затем расспросил о жизни на Тайване, о семье и о том, как он справляется с известностью. Его ответы были краткими и точными. Но потом я поинтересовался, какие новые профессии может создать ИИ.

– Подумайте сами: если стоимость выполнения математических операций станет нулевой, что вы будете делать? – спросил он.

– Не знаю, – честно признался я.

– Вы задаете мне этот вопрос. Но вы так же умны, как и я, так что попробуйте разобраться сами, – сказал он.

Я растерянно замолчал. Мне было не под силу ответить на свой вопрос; несмотря на комплимент Дженсена, я явно недотягивал до его уровня. Не зная, что сказать, я решил показать Дженсену тот самый видеоролик с Артуром Кларком, который так воодушевил Катандзаро. Пока Кларк на экране монотонно рассуждал о будущем механической эволюции, я увидел, как кровь отлила от лица Дженсена.

– Мне кажется, вы берете интервью не у того человека, – тихо произнес он. – Такое ощущение, будто вы сейчас говорите с Илоном, а я – не он.

Я замешкался, не зная, как отреагировать, но было уже поздно. Я задел его за живое.

– Уничтожит ли это рабочие места? – спросил Хуанг, и его голос все больше наполнялся гневом. – Уничтожат ли калькуляторы математику? Этот вопрос так стар, и я так устал от него. Я больше не желаю об этом говорить! Одно и то же снова и снова. Мы изобрели сельское хозяйство и свели издержки при производстве пищи к нулю. И это пошло на пользу обществу! Мы наладили повсеместное электроснабжение, и издержки, которые ранее мы несли при рубке дров, разведении огня и его транспортировке, тоже стали практически нулевыми, и мы смогли заняться другими делами. А потом мы сделали то же самое с вычислениями! (Теперь он уже кричал.) Мы обнуляем издержки поколение за поколением и каждый раз происходит один и тот же разговор!

Я попытался сменить тему, но безуспешно. В его гневе сквозило презрение. Он начал читать мне нотацию, как будто говорил с трудным подростком. Он сказал, что возлагал на меня большие надежды, а я его разочаровал. Я впустую отнял время у него и у всех остальных моих собеседников, и теперь он вообще сомневается, стоит ли мне писать эту книгу. На интервью присутствовали два пиар-менеджера Дженсена, но ни один из них не пытался вмешаться: они явно не хотели попасть под горячую руку.

Кирк утверждал, что гнев Хуанга был частью его стратегии, но мне в тот момент так не казалось. Его ярость выглядела неконтролируемой, безграничной и совершенно беспричинной. Я не был подчиненным Дженсена, и он ничего не добился бы, накричав на меня. У меня сложилось впечатление, что он просто устал от постоянных вопросов о негативных сторонах инструментов, которые он разрабатывал. Он считал эти вопросы глупыми.

– Это не дурацкая научно-фантастическая байка, – сказал он и повернулся к своим застывшим в конце стола пиарщикам. – Вы понимаете, парни? Я рос не на фантастических рассказах, и это не фильм из жанра научной фантастики. Здесь серьезные люди делают серьезную работу! Это не шутки! Это не воплощение мыслей Артура Кларка. Я не читал его идиотских книг. Мне наплевать на эти книги! Это не… Мы не пытаемся творить тут то, что описано в этих книгах! Моя компания – не воплощение «Звездного пути»! Мы не занимаемся такими вещами! Мы серьезные люди, делающие серьезное дело. Да, это просто серьезная компания, и я – серьезный человек, и я просто делаю свою серьезную работу.

В течение следующих двадцати минут, сыпля обвинениями, выражая досаду и выказывая мне пренебрежение, Дженсен успел подвергнуть сомнению мой профессионализм, мой подход к интервью и мою преданность проекту. Он заявил, что я устраиваю ему сеанс психоанализа и что он абсолютно не испытывает желания отвечать на вопросы о его биографии, особенно те, которые касаются его душевного состояния.

– Мне не нравятся эти намеки, – сказал он. – Я не хочу говорить о себе, ясно?! Мы здесь не на сеансе психотерапии.

Он дал понять, что считает мои вопросы дурацкими. Он отрицал собственную исключительность, вопреки очевидному.

– Я совершенно обычный человек, – уверял он.

– Я никогда не встречал никого, подобного вам, – сказал я.

– Я совершенно обычный, – повторил Хуанг.

Постепенно его гнев начал стихать. Хуанг сменил тему: заговорил о новых продуктах, поинтересовался самочувствием своих пиар-менеджеров, вспомнил о покойном Джоне Николлсе и его вкладе в проект CUDA. В какой-то момент он даже упомянул Римскую империю. Ему надоело меня мучить, и он просто отшучивался, пока наша беседа не подошла к концу. Я уходил из конференц-зала в некотором замешательстве. Мне не раз приходилось вести напряженные разговоры с топ-менеджерами, но никто из них не взрывался так, как Дженсен. Я был ошеломлен, у меня даже началось легкое головокружение. Стать объектом знаменитого гнева Хуанга в каком-то смысле было честью, своеобразным испытанием, которое проходили все, кто получал доступ в его ближний круг. В коридоре я повернулся к одному из пиарщиков.

– Неплохо прошло, – заметил я.

Он засмеялся.

– А, это. Да это ерунда.

После интервью меня отвезли взглянуть на Eos – суперкомпьютер с 10 000 микросхем, размещавшийся в ближайшем дата-центре. Eos обладал поразительной скоростью: обучение модели GPT–3 от OpenAI он завершил менее чем за четыре минуты.

Меня встретил Марк Гамильтон, опытный инженер, специализирующийся на суперкомпьютерах. Мы прошли через шлюз в стерильное помещение, где под светом флуоресцентных ламп располагались десятки стоек с непрерывно пульсирующим оборудованием Nvidia.

Появление человека в этом царстве компьютеров казалось вторжением в святилище. Тысячи вентиляторов издавали монотонный гул, похожий на далекие аплодисменты, но я едва его слышал: я все прокручивал в голове разговор с Хуангом. Может быть, его реакция действительно была просчитанной? Я уже начинал в это верить. Кажется, Хуанг вспылил не просто так. Он методично распалял себя, повторяя, как глупо было с моей стороны показывать ему видео с Артуром Кларком.

Однако, с моей точки зрения, в этом не было ничего глупого. Разве не логично спросить человека, сколотившего состояние на создании механических «мозгов», о том, не обгонят ли они в своем развитии биологические? Причем я не настаивал на ответе и, когда понял, что вопрос его задел, несколько раз пытался сменить тему разговора, но он не дал мне этого сделать.

Теперь я был почти уверен, что Дженсен намеренно вышел из себя, решив преподать мне урок. Устроив поначалу представление, он распалился по-настоящему – но, похоже, так и было задумано. Он хотел, чтобы я действительно его понял. Дженсен не просто не читал научную фантастику: он ее ненавидел. Он был серьезным человеком.

Именно поэтому Дженсен преуспел там, где другие потерпели неудачу, – в разработке технологии параллельных вычислений, ИИ, Omniverse. Он не выносил фантазий о будущем. В его взгляде на технологии не было ни страха, ни оптимизма – только холодный деловой расчет, который он один умел довести до уровня предвидения. Все, что выходило за рамки этого расчета, его не интересовало. Вопрос о возможном вымирании человечества не относился к корпоративной стратегии, и решать его казалось Хуангу столь же нелепым, как рисовать драконов на белых пятнах на карте.

Я вспомнил, насколько дисциплинированными были все топ-менеджеры Nvidia, с которыми я общался. Дженсен держал их в постоянном напряжении, как натянутые струны. Уверенные, умные и безупречно подготовленные, они не допускали даже малейшей ошибки. Вспомнил я и о том, что все они избегали говорить о возможных последствиях применения их технологий. Задавая подобные вопросы, я ощущал их дискомфорт и даже страх. Теперь я понимал, в чем причина: гнева Дженсена они боялись больше, чем уничтожения человечества.

Мне пришлось отвлечься от своих размышлений, когда я приблизился к одному из вычислительных отсеков и его двери вдруг автоматически раздвинулись. Я испугался и отшатнулся. Заглянув внутрь, я ощутил потоки воздуха, идущие со всех сторон. Вентиляторы на стойках неумолчно гудели, мои брюки колыхались от ветра, вырывающегося из решетки в полу. Шум был настолько громким, что, казалось, заглушал мысли.

Я находился внутри компьютерного мозга, выполняющего 10 квинтиллионов операций в секунду. Он мог бы убить нас или спасти, но в любом случае это был бы результат использования микросхем Дженсена. Я попытался представить все составляющие этого устройства – от транзисторов толщиной в ангстрем до сложной архитектуры схем, числовой магии Бака и компиляторов Аартса, от платформы CUDA Николлса до гигантских многослойных массивов симулированных нейронов, которые прямо сейчас наращивались с невероятной скоростью. Стоя там, я начал осознавать весь масштаб достижений Nvidia – от атомарных структур до возможного появления машинного сознания, – но лишь Дженсен, американский Дедал, мог видеть эту мощь во всей полноте.

Пытаясь перекричать шум вентиляторов, я спросил Гамильтона, над чем работает Eos. Он ответил, что идет обучение внутренней модели Nvidia, аналогичной GPT–4. Другими словами, я оказался внутри языковой модели – той, которая догоняла меня как писателя и, вероятно, скоро могла бы заменить. Гамильтон сообщил, что для завершения обучения компьютеру предстоит выполнить 30 миллиардов квадриллионов операций. Я огляделся, ощущая собственную ничтожность в этом технологическом мире. Отсек-капсула был великолепен. Мне нечего было этому противопоставить. Эта мыслящая машина с каждым оборотом вентилятора, с каждым импульсом в ее цепях становилась немного умнее.