ГЛАВА 28

Селеста

Лучи палящего жара вытягивают по моей коже липкий слой пота.

Не сводя взгляда с двух зловещих глаз Моисея, торчащих над поверхностью воды, я засовываю дольку апельсина в рот и слизываю липкий сок с пальцев.

Назойливое жужжание комара щекочет ухо.

Один сильный шлепок оставляет ладонь влажной, и я вздрагиваю от жалящего укуса на шее.

Когда ты трезвая, всё раздражает в десять раз сильнее.

Жара и влажность настолько невыносимы, что кажется, будто я вдыхаю пар.

Я бы многое отдала даже за возможность окунуть в воду хотя бы палец, чтобы остыть, но не сомневаюсь, что Моисей тут же сделал бы из него неудовлетворительную маленькую закуску.

Полагаю, я могла бы спокойно охладиться внутри лодки, но целая чёртова неделя в этом месте, без какого-либо контакта с внешним миром, довела меня до состояния абсолютной скуки.

Скука рождает тягу.

И, к несчастью, помимо того, что Тьерри спрятал все безрецептурные лекарства, он ещё и запер алкоголь. И вредную еду.

Так что вот я здесь — ем грёбаный апельсин. Особенно последние два дня мне буквально хотелось выползти из собственной кожи.

Я, кажется, съела фруктов примерно на собственный вес.

Хотя, признаю, это беспокойство хотя бы отвлекает меня от галлюцинаций, я знаю, что меня ждёт.

Это лишь вопрос времени, когда белый череп с рогами снова вползёт на периферию моего зрения.

Тишина была худшей частью всего этого.

И, к сожалению, именно в тишине мой разум снова возвращается к тому, что произошло четыре ночи назад — когда он держал меня в своих руках, согревая.

Я стараюсь не думать о том, насколько комфортно чувствовала себя в тот момент.

Насколько это казалось простым и правильным, несмотря на унизительное осознание, что он видел меня в моём самом худшем состоянии.

С тех пор Тьерри, похоже, стал появляться ещё реже.

Что, откровенно говоря, совсем не помогает моей психике во всём этом.

Изоляция и одиночество этого места сами по себе ощущаются как симптом, постоянно раздирающий меня изнутри.

Мы почти не разговариваем даже мимоходом.

Он уходит ещё до того, как я просыпаюсь, и возвращается домой уже после того, как я ложусь спать.

Днём я роюсь во всех его вещах, в основном пытаясь найти нож, который мне дал Расс, но пока так и не наткнулась на него.

То, что я считаю его кабинетом, всегда заперт и, похоже, там какой-то серьёзный засов, потому что вскрыть эту чёртову дверь у меня до сих пор не получилось.

Если бы федералы когда-нибудь обыскали это место, единственной уликой, связывающей его с этим домом, была бы его грёбаная зубная щётка — и даже её он каждый вечер начищает до блеска в своём космическом корабле.

Ни одной фотографии. Ни одного письма. Ни одной записной книжки с каракулями. На всей этой лодке.

По крайней мере, в комнатах, куда у меня был доступ. Можно подумать, этого человека вообще не существует.

И я почти уверена, что это намеренно.

Проводить время здесь — всё равно что считать трещины в Чистилище, ожидая хоть чего-то.

Каких-то новостей.

Объяснений.

Причины, по которой меня здесь держат.

Несмотря на то, что мне позволено свободно передвигаться по лодке, это всё равно тюрьма — с водой, кишащими аллигаторами, и узкой полосой леса, где, вероятно, полно ядовитых змей и прочей незнакомой мне живности.

И ради чего?

Потому что какой-то эмоционально отстранённый гермофоб утверждает, что за мной охотятся плохие люди?

Что это вообще, чёрт возьми, должно значить на данном этапе?

В те редкие короткие моменты за последние несколько дней, когда я пыталась добиться от него объяснений, в ответ получала лишь раздражённое ворчание и какой-нибудь короткий холодный ответ, прежде чем он снова исчезал из комнаты.

Как бы я ни ценила наличие крыши над головой, где мне не приходится переживать о тех огромных крысах, о которых я читала — нутриях, как их здесь называют или о каком-нибудь случайном луизианском жуке, заползающем ко мне в спальный мешок, я не проделала весь этот путь сюда, чтобы стать одинокой пленницей болот.

И на этом этапе я уже даже не уверена, говорит ли он вообще правду.

Он вполне мог выдумать всю эту историю просто для того, чтобы удерживать меня здесь.

Но зачем?

Понятия не имею, учитывая, что за последнюю неделю он почти ничего не делал, кроме как рычал и бормотал что-то себе под нос всякий раз, когда находился рядом со мной.

А что, если он просто выжидает? Ждёт чего-то?

Там, откуда я родом, люди не делают добрые поступки просто так, и Тьерри совершенно не похож на посла доброй воли.

Он больше похож на мошенника. Гладкого, расчётливого вора. И, думаю, я уже явно задержалась здесь дольше, чем следовало.

Я хочу вернуть свой грузовик.

Хотя бы для того, чтобы не чувствовать себя здесь полностью запертой, даже если парковать его тут негде.

Может, я могла бы придумать какое-нибудь оправдание — типично девчачье, вроде необходимости купить тампоны, — чтобы заставить его отвезти меня в город.

Это было бы не так уж далеко от правды, учитывая, что цикл у меня должен начаться примерно через неделю.

Он у меня всегда был слегка сбитым — каждые пять недель вместо четырёх.

Иногда его вообще нет.

Как бы там ни было, мне нужен план побега. На случай, если с ним всё станет слишком непонятно.

Напротив причала Моисей выбирается из воды, лениво выползая на берег к клочку травы, где устраивается под солнцем.

Всё, что мне остаётся — лишь злобно смотреть на этого маленького ублюдка.

Большого ублюдка, вообще-то.

Глядя на своё отражение в воде, я мысленно подначиваю себя опустить туда ногу.

Хотя бы палец.

По крайней мере, если аллигатор его откусит, это станет отличным поводом покинуть лодку ради больницы.

Хотя, скорее всего, я просто истеку кровью ещё до возвращения Тьерри.

Услышав вдалеке пронзительный визг, я резко поворачиваю голову к лесу.

Высокий, надрывный, он звучит с явной паникой.

А может, и болью.

Прилив адреналина заставляет сердце колотиться в груди, как стадо носорогов, и, вскочив на ноги, я бросаюсь внутрь лодки, взглядом выискивая подставку с ножами, которую он, очевидно, тоже спрятал вместе со всем остальным.

Вместо этого я роюсь в ящике со столовыми приборами и хватаю грёбаную вилку, после чего снова вылетаю наружу, направляясь в лес.

Чёртова вилка.

Пожалуй, самое идиотское оружие, которое только можно было выбрать, но, по крайней мере, я не совсем безоружна.

Или безвилочна.

Крепко сжимая зубцы, я пробираюсь между деревьями, высматривая не только источник звука, но и змей в кустах.

Мягкая чёрная земля и корни, торчащие из почвы, делают прогулку босиком крайне неприятной.

Заметив впереди движение, я щурюсь и различаю женскую фигуру, распростёртую на земле, машущую мне рукой.

— Помогите! Пожалуйста!

.

Сумасшедшая уборщица.

Опустив плечи, я опускаю своё нелепое оружие и тяжело шагаю через упавшие ветки, впивающиеся в ступни, обходя подозрительные участки, под которыми, я уверена, непременно пряталась бы, будь я змеёй.

Подойдя ближе, я оглядываю лес вокруг и осматриваю её на наличие явных ран.

— Что случилось?

— Я упала. Гналась за проклятым chaoui, что добрался до моих кур.

— Chaoui?

— Енот, — поясняет она.

Я киваю на её ногу.

Несмотря на душераздирающие крики о помощи, она не выглядит сломанной или вывернутой.

— Думаешь, сможешь встать?

Она протягивает мне руку.

— Не знаю. Поможешь?

Волоски на затылке встают дыбом — так всегда бывает, когда интуиция подаёт сигнал.

С заметной неохотой, которую она наверняка уловила, я всё же наклоняюсь.

В ту же секунду, как она хватает меня за руку, она резко дёргает меня к себе, поджимает ноги и вскакивает на колени.

— Он убийца! Этот человек уже убивал раньше, chère, и я говорю тебе — тебе небезопасно оставаться с ним. — нахмурившись, я вырываю руку и отступаю назад, но она бросается к моей ноге. — Я умоляю тебя. Пожалуйста. Я могу помочь тебе сбежать от него. Я могу отвезти тебя в безопасное место.

— Убери от меня свои грёбаные руки, пока я не отделила твою кисть от руки.

Словно снова придя в себя, она отпускает меня и опускает взгляд.

— Я не пытаюсь тебя напугать. Я просто не хочу, чтобы тебе причинили боль.

Неделю назад эта женщина сбежала от меня так, будто я была демоном, пришедшим пожрать её душу, а теперь вдруг начала обо мне заботиться?

Не верю.

Снова окинув взглядом деревья вокруг, я держу вилку перед собой, медленно отступая.

— У этого человека была сестра, которая пропала. Была здесь в один день, исчезла на следующий. Спроси его о ней. Спроси, что с ней случилось.

Сестра?

Я не видела ни единого доказательства, что у него вообще есть сестра.

— Пообещай мне кое-что, — говорит она, поднимаясь на ноги. — Пообещай, что не скажешь ему, что я тебе это рассказала. Не говори, что я с тобой говорила. Несколько ночей назад он пришёл к моему дому и тоже угрожал убить меня, если я ещё раз появлюсь на его территории. И он это сделает. Он убьёт меня.

Ледяное онемение медленно расползается по коже, пока я продолжаю пятиться.

Ветка ударяет меня по икре, и я спотыкаюсь назад, едва удержавшись.

Вот уж была бы ирония судьбы — заколоть саму себя грёбаной вилкой и сдохнуть здесь.

— Пожалуйста, никому ни слова, chère. Я боюсь, что он разозлится и придёт за мной.

— Не скажу, — бормочу я в замешательстве, резко разворачиваюсь на пятках и бегу обратно сквозь заросли к лодке.

Старые доски скрипят под ногами, пока я мчусь по причалу и взлетаю по ступенькам к двери.

Прохладный воздух внутри касается кожи, вызывая озноб и мурашки.

Боже, эта женщина пугает меня до чёртиков, но что, если она говорит правду? Что, если всё это время он просто играл мной? Что, если у него на меня какие-то отвратительные планы?

Мысли вихрем крутятся в голове, пока я мечусь по кухне.

Мне нужно убраться с этой лодки. Находиться так далеко, в месте, которое я не узнаю и не смогла бы отметить на карте даже под угрозой смерти, спустя целую неделю становится по-настоящему жутко.

Никакой связи. Ни души вокруг. Только безумная старая женщина. Это буквально какой-то кошмар из сказок братьев Гримм.

Должен же быть способ вернуться в город без этой гигантской плавучей махины, которой я понятия не имею, как управлять. Или где он вообще хранит ключи.

Сегодня. Сегодня вечером я спрошу его о своём грузовике. Придумаю повод выбраться в город. А потом исчезну.

Потому что на данном этапе я уже не понимаю, кому вообще можно доверять.

Можно, конечно, возразить, что он не стал бы вкладывать столько усилий в мою трезвость, если бы собирался причинить мне вред, но тогда зачем такая крайняя изоляция от всего мира?

Очевидный ответ, конечно, в том, что он не хочет, чтобы его сомнительные друзья знали, где он живёт.

Но это не объясняет, почему он держит меня здесь уже неделю.

Даже если допустить, что он действительно добрый самаритянин, почему он до сих пор не высадил меня где-нибудь у дороги с пакетом заботы и сердечным au revoir?

Почему держать меня запертой на лодке посреди чёрт знает где?

Мне нужно найти телефон.

Наверняка у такого мутного отмывателя денег где-нибудь припрятан одноразовый мобильник, как у всех подозрительных типов в фильмах.

Кто-то должен знать, где я нахожусь.

Потому что если, хотя бы в малейшей степени, эта сумасшедшая старуха права насчёт его сестры, он может избавиться от меня так же легко, как, судя по всему, избавляется от зубной щётки каждые полгода.

И никто даже не узнает, что я была здесь.

Кроме той безумной старухи.

А что, если кто-то посмотрит на неё так же, как я всего несколько минут назад? Не поверив ни единому слову.

Тогда я наверняка исчезну, став не более чем призраком.

Эта мысль оседает ещё глубже в мозгу, и новый прилив адреналина заставляет руки дрожать, а пульс — бешено колотиться.

Я пересекаю лодку и направляюсь в заднюю комнату, где спрятала номер телефона Бри.

Дыхание становится поверхностным.

Воздух густеет. Слишком густой. Остановившись, я закрываю глаза.

Дыши. Просто дыши. Думай.

Пока я роюсь в поисках бумажки, которую она вручила мне ещё в поместье Шарпантье, пальцы задевают карточку.

Я вытаскиваю её и понимаю, что это та самая из конверта.

Имя адвоката из Чикаго на одной стороне. Номер телефона, написанный от руки, на другой. Может быть, кто-то, кого знал мой отец? Может быть, кто-то, кто сможет помочь?

Мои мысли возвращаются к шерифу, и странное чувство неприятно шевелится в животе.

Мой отец никогда не доверял властям. Я помню.

Бабуля Дэй всегда называла его параноиком. Возможно, именно поэтому я и сама всегда чувствовала себя рядом с ними неуютно.

Я прячу карточку в карман вместе с помятой бумажкой, которую наконец удаётся вытащить со дна сумки.

Из ящика прикроватной тумбы я достаю несколько скрепок, найденных ранее в одном из кухонных ящиков и спрятанных на случай необходимости.

Тем более я уже пробовала их на двери, в которую собираюсь снова проникнуть. На этой лодке точно должен быть телефон.

И есть только одно место, где он наверняка может находиться.

Согнув одну из скрепок, я выхожу из спальни, опускаюсь на колени перед дверью кабинета и вставляю её в замок, пытаясь нащупать механизм.

Ничего нового.

Я уже пробовала это миллиард раз. Но теперь у меня новая мотивация. Теперь мной движет отчаяние. Когда раздаётся щелчок, я замираю. Он доносится не из двери кабинета, а от наружной двери.

Я мгновенно вскакиваю и прячу скрепку, как раз в тот момент, когда Тьерри входит внутрь.

С подозрительно сведёнными бровями он проходит на кухню, с той самой чёрной сумкой через плечо.

— Comment ça va?

— Ты сегодня рано.

— Что ты делала у моего кабинета?

— О.

Я быстро бросаю взгляд в коридор позади себя, с лёгким ужасом осознавая, что он, вероятно, мог видеть меня через окно снаружи.

— Увидела паука. Полз по полу. Убила голыми руками.

Подняв руки для осмотра, я замечаю лёгкую дрожь в пальцах и прочищаю горло.

— Хочешь попкорн?

Попкорн? Какого черта?

Выражение его лица всё ещё остаётся настороженным, и он качает головой.

— Non. Я ненадолго. Только принять душ и переодеться перед тем, как я…

Осёкшись, он снова морщит лицо в том раздражённом хмуром выражении, к которому я уже успела привыкнуть за последние несколько дней.

— Прошу прощения, — бросает он, проходя мимо.

— Подожди.

По моей просьбе он замирает на полушаге и бросает взгляд через плечо.

— Я просто…

Я сглатываю ком в горле.

— Я просто хотела узнать насчёт своего грузовика.

— Пока ничего не слышал.

Нет. Здесь определённо что-то не так.

— Спустя неделю?

Слова едва протискиваются сквозь сжатое горло.

В уголке его глаза что-то дёргается, и он поворачивается ко мне полностью, открывая весь внушительный масштаб своего тела.

— Почему ты спрашиваешь, chère?

Ответ прост, но создаётся ощущение, будто он ждёт, что я решу в уме сложнейшее уравнение.

— Я… Мне нужно… съездить в город за некоторыми вещами.

— Какими вещами?

— Женскими. Вещами.

Следующий глоток выходит болезненно громким, выдавая моё очевидное напряжение.

— Я куплю тебе их.

— Разве это не будет странно? Большой страшный ругару отправляется за тампонами? Звучит… подозрительно.

Я вздрагиваю от собственной неудачной ассоциации и нервно усмехаюсь.

— Я не в смысле… подозрительно. Я хотела сказать…

— Я сказал, что куплю все. Напиши список.

— Конечно. Ладно.

Не желая вызывать у него ещё больше подозрений, я киваю.

— Я так и сделаю. И… просто держи меня в курсе насчёт грузовика.

Даже не удостоив меня ответом, он разворачивается обратно и вставляет ключ в замок двери кабинета.

Когда он исчезает внутри на несколько секунд, я осторожно выглядываю в коридор, пытаясь хоть что-то рассмотреть.

Через щель в двери мне удаётся заметить лишь быстрые движения его рук, пока он ставит сумку на стол.

Через несколько секунд щель расширяется, и я поспешно возвращаюсь на кухню.

Потянувшись за попкорном, я стараюсь шуметь как можно сильнее, специально звеня контейнером о ближайшую банку, создавая впечатление, будто просто снова устраиваю беспорядок.

— Точно не хочешь попкорн? — кричу я ему.

В ответ раздаётся лишь раздражённое бурчание, и, услышав скрип петель, я снова выглядываю в коридор.

Он выходит из кабинета.

И оставляет дверь широко открытой, направляясь в спальню.

Как только он исчезает из поля зрения, я мгновенно бросаю кукурузные зёрна на стойке и на цыпочках крадусь к кабинету.

Чёткий шум душа даёт мне зелёный свет, и я быстро проскальзываю внутрь.

Маленький и безупречно чистый кабинет не раскрывает о мужчине больше, чем остальная часть дома.

Ни фотографий.

Ни счетов.

Ни бумаг на стильном чёрном L-образном столе и кожаном кресле.

Я открываю ящики.

Только канцелярия.

Ручки. Блокноты. Степлер. Дёргаю самый нижний, самый большой ящик. Заперт.

Я могла бы попытаться найти ключ, но сейчас важнее использовать этот редкий шанс максимально эффективно.

На столе лежит календарь, но все даты пусты. Больше ничего. Никакого стационарного телефона.

Сумка, которую он принёс, всё ещё стоит раскрытой. Я заглядываю внутрь. Пачки идеально новых стодолларовых купюр.

Судя по толщине сумки, здесь лежит больше полумиллиона долларов.

Прямо здесь. На его столе. А сверху — неприметный телефон. Ничего особенного. Никаких наворотов. Одноразовый телефон. Готова поспорить.

Я быстро хватаю его, осознавая, что времени на звонок у меня критически мало.

Но кому?

Даже если бы я захотела позвонить в полицию, что бы я сказала? Что нахожусь где-то в болотах? Сомневаюсь, что в этой штуке включён GPS, чтобы дать координаты.

Бри.

Пусть будет Бри.

Руки дрожат так сильно, что я боюсь уронить бумажку, пока набираю номер.

Первый гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Нет ответа.

— Чёрт!

Я сбрасываю и набираю снова.

Ну конечно. Никто не отвечает. Почему именно в такие моменты никто никогда не отвечает?

В моменты, когда незнакомец, убедивший тебя поехать к нему домой, продержавший тебя на своей лодке целую неделю, вполне возможно, собирается убить тебя и скормить своему домашнему аллигатору?

Я вытаскиваю карточку из заднего кармана и набираю номер детектива Лозано.

Я даже не знаю, кто он такой.

Может, этот номер вообще не работает.

— Алло?

На звонок отвечает женщина с сильным испанским акцентом.

— Здравствуйте. Эм… пожалуйста, не вешайте трубку. Я знаю, это прозвучит очень странно, но выслушайте меня. Я нашла ваш номер, и… могу я поговорить с детективом Лозано?

Следует короткая пауза, и женщина тихо всхлипывает.

— Кто это?

— Мой отец, должно быть, знал его. Эм… не хочу показаться грубой, но мне очень срочно нужно с ним поговорить.

— Мой муж мёртв. Так кто вы?

— Что ты делаешь?

Голос за спиной вызывает волну страха, пробегающую по позвоночнику, и я мгновенно сбрасываю звонок, успев услышать, как женщина ещё раз спрашивает, кто я такая.

Я резко оборачиваюсь и вижу Тьерри.

Полностью одетый — в белую рубашку и брюки.

Мокрые пряди волос беспорядочно лежат, словно он только что провёл по ним пальцами.

Ком лжи подступает к горлу, но ни одно оправдание не успевает сорваться с губ, пока разум отчаянно пытается придумать хоть сколько-нибудь убедительную причину моего присутствия в его кабинете.

Подозрительный взгляд следит за каждым моим движением, пока я кладу телефон обратно в сумку.

— Почему ты в моём кабинете?

— Я… эм. Я зашла сюда. Я просто искала свой нож.

— Твой нож.

Он медленно обходит стол с пугающе плавной, почти хищной грацией и прижимает меня к нему.

Протянув руку куда-то за мою спину, он не сводит с меня глаз.

Его тело слишком близко.

Настолько близко, что я чувствую исходящее от него тепло.

Когда он опускает руку, в ней оказывается нож, который мне дал Расс, и он проводит остриём по тонкой бретели моей майки.

— Это ищешь, catin?

Подняв подбородок, я стискиваю челюсть, чтобы зубы не застучали.

— Да. Спасибо.

— И зачем он тебе здесь? Собираешься кого-то убить?

— Сначала ты скажи мне. Ты ведь… уже убивал раньше. Не так ли?

В его глазах вспыхивает искра мрачного веселья.

— Mais, oui.

Да.

С трудом выдыхая через нос, я тяжело сглатываю.

— Что случилось… с твоей сестрой?

Веселье в его взгляде мгновенно гаснет, сменяясь мраком.

Челюсть напрягается.

— Что ты о ней знаешь?

О, Боже. Значит, это правда. Сумасшедшая старуха была права.

Когда я не отвечаю, его ладонь резко сжимает моё горло, перекрывая воздух. Мои руки взлетают вверх, пытаясь оторвать его пальцы, но он лишь сильнее вдавливает их.

— Говори!

Ярость пылает в его глазах, но я молчу. После того как он уже угрожал убить ту женщину — ни за что.

Гнев, исходящий от него, словно воспламеняет воздух вокруг. Его хватка на моей шее остаётся беспощадной.

— Если ты не скажешь мне, откуда знаешь о ней, я возьму этот уродливый грёбаный нож и выпотрошу тебя прямо здесь.

Голова кружится от нехватки кислорода.

Я открываю рот, и он ослабляет хватку ровно настолько, чтобы я смогла судорожно вдохнуть.

— Пошёл. К чёрту, — хриплю я.

Я мертва. Чертовски мертва.

И тот, кто найдёт моё тело, ещё будет счастлив, если сможет его опознать.

Безумная жестокость отражается в расширившихся зрачках и скрежете его зубов. Острый край его Г-образного стола врезается мне под бёдра, когда он тащит меня за шею по жёсткой поверхности.

Когда ноги ударяются о пол, он даже не замедляется.

Крик застревает в горле, пока он грубо выпрямляет меня и волочит дальше по кабинету.

Руки беспомощно хватаются за всё подряд. За что угодно.

Ногти царапают стены, но я тут же теряю опору от нового резкого рывка.

Перед глазами плывут круги. Поле зрения сужается под наступающей темнотой.

Один сильный толчок — вспышка света взрывается за закрытыми веками, и моё тело взмывает в воздух. Мягкая поверхность ловит меня, когда я падаю спиной на кровать. Судорожно хватая воздух, я переворачиваюсь на бок, делая короткие, рваные вдохи.

— Скажи мне, кто, блядь, рассказал тебе о моей сестре, или я заставлю тебя страдать так, как ты даже представить себе не можешь.

Слёзы жгут глаза, и его силуэт расплывается за водяной пеленой. Но не это уничтожает меня.

Я всегда чувствовала, что умру какой-то безумной, неестественной смертью, потому что от дьявола невозможно убегать вечно.

Рано или поздно он придёт за платой. И это будет ужасно.

Нет. Меня уничтожает то, что я доверилась. Впервые за долгое время я доверилась другому мужчине.

И ошиблась.

Так чертовски ошиблась.

— Мне стоило прислушаться к своим инстинктам насчёт тебя, — шепчу я дрожащим от слёз голосом.

— Мне тоже стоило прислушаться к своим.

С напряжённой челюстью он бросает взгляд вниз, затем назад, подхватывает мой рюкзак с пола и направляется к двери.

Всё, что у меня есть. Всё, что осталось от дома.

— Нет!

Я бросаюсь за ним, но дверь захлопывается прямо перед лицом.

— Нет!

Дёргаю ручку. Заперто.

— Выпусти меня!

Я колочу ладонями по дереву.

— Выпусти меня!

Я бросаюсь к самому большому окну над кроватью и распахиваю его, но оно открывается лишь настолько, чтобы могла пролезть рука.

— Помогите! Помогите мне!

Я кричу в надежде, что сумасшедшая старуха услышит.

Может быть, она позовёт помощь.

— ! Помоги мне! Помоги!

Паника поднимается к горлу, а туман головокружения застилает разум. Крепко зажмурившись, я делаю длинные глубокие вдохи. Только не потерять сознание. Только не сейчас.

Рухнув на кровать, я отчаянно пытаюсь справиться с приступом, который делает меня совершенно неустойчивой на ногах.