ГЛАВА 25

Тьерри

Каждая клетка моего тела сейчас горит.

С того самого момента, как я переступил порог, я почувствовал, что атмосфера изменилась, давление упало — так, как это бывает перед ураганом.

То, как она выглядела, склонившись над плитой, в моей рубашке, уже было бы достаточно, чтобы я повалил её на пол, если бы не нечеловеческий уровень самообладания, который я выработал за эти годы.

Дать ей больше алкоголя было способом отвлечь её от желания принять снотворное этой ночью, а также создать барьер между нами. В конце концов, ничто так не подавляет либидо, как слушать пьяный лепет.

Но теперь, глядя на неё, отключившуюся в моей постели, на её тёмные влажные волосы, рассыпанные по простыням, вдыхая запах чистой кожи, зная, что лишь плохо обёрнутое полотенце отделяет меня от того, чем я был одержим весь день, я чувствую, будто вот-вот воспламенюсь.

План отбить у меня желание к этой женщине провалился в десятикратном размере, и внутри меня пробудилось нечто куда более зловещее.

Её маленький сеанс предсказаний ранее был на удивление точен в отношении меня, за исключением одного: кроме матери и сестры, я никогда в жизни не любил женщину.

Потому что такие мужчины, как я, как она так смело меня охарактеризовала, живут только для самих себя.

Всегда находясь на окраинах мира, который не предназначен для нас, мы берём эгоистично и жестоко, потому что она права — гарантий нет.

Нет счастливых концовок.

Моя линия времени закончится либо старостью в одиночестве, либо пулей в черепе.

Другого не дано.

И такие соблазны, как Селеста, случаются не так уж часто.

Я откидываю одеяло и обнаруживаю, что полотенце лишь наполовину прикрывает её тело.

Нежный изгиб груди выглядывает из-под ткани, и мои пальцы зудят от желания прикоснуться.

А что, если бы я это сделал?

Что, если бы я стянул полотенце и устроил себе личный пир из её тела — облизывая, всасывая и трахая её часами, пока она лежала бы без сознания?

От одной этой мысли каждая мышца в моём теле каменеет.

Как легко я мог бы воспользоваться ею, снять напряжение, бушующее внутри меня, и выбросить её из головы днём.

Потому что, если честно, сколько раз я спал с женщиной лишь для того, чтобы понять, что ожидание, фантазия были в десять раз лучше реальности?

Слишком много, чтобы сосчитать.

Все эти разговоры и надутые губы, стремление прижаться ближе, когда всё, чего я хочу, — смыть с себя их запах и уйти.

Это уничтожает красоту и простоту быстрого траха.

Но отсутствие того сладкого стона, который она издала в душе, или того, что я никогда не услышу своё имя на её губах, когда она кончает?

Это было бы абсолютным кощунством по отношению к тому, что делает её образ таким захватывающим.

Мой взгляд цепляется за шрам на её ноге.

Если только она не играла со мной — а провернуть это в её пьяном состоянии было бы куда сложнее, — она, похоже, действительно не узнала слово Антитеус.

Я лишь предполагаю, что перевёрнутая «A» символизирует именно это, и вполне возможно, она не имеет ни малейшего понятия, кто они или что это.

Готов поспорить, это один из тех ответов, за которыми она проделала весь путь из Мичигана, но пока я держу это при себе.

Я не намерен рассказывать ей то, что сам раскопал.

Эта девушка сама расскажет, что мне нужно знать, и если вдруг я почувствую себя великодушным, возможно, когда-нибудь просвещу её.

А до тех пор она может читать свою книгу, коротая время, и сама собирать подсказки воедино.

Натянув простыню обратно на её тело, я оставляю её спать.

По пути к шкафу в другом конце комнаты я снимаю галстук с шеи и расстёгиваю влажную рубашку, стягивая её с себя.

Надев майку и спортивные штаны, я направляюсь в тренировочную комнату, чтобы выжечь напряжение, полыхающее внутри меня, как неукротимый лесной пожар.

Часовая тренировка, доводящая мышцы до предела усталости, и я всё равно не могу избавиться от желания что-нибудь трахнуть.

Холодный душ лишь возвращает мысли к тому, что было раньше, когда мои руки касались её.

Как бы бесполезно ни было бороться с импульсами, всё ещё пульсирующими во мне, словно неудачный приход экстази, я прислоняюсь лбом к плитке и, сжимая член в руке, представляю Селесту, связанную за запястья, беспомощную перед каждым моим порочным порывом.

Одной этой мысли хватает для быстрого облегчения, и когда мои яйца наконец возвращаются к нормальному размеру, я смываю сперму с плитки и руки, прежде чем выйти из душа.

Вернувшись на кухню, я стою посреди настоящего бедствия и с раздражённым выдохом хватаю свою тарелку с едой, вываливая всё в мусор.

Если быть честным, креветки были на вкус так, будто она окунула их в лаву, а потом в адское пламя. Пожалуй, худшая попытка валирской кухни, которую мне доводилось пробовать, но я не смог заставить себя сказать ей об этом.

Потому что, как бы ужасно это ни было, кроме моей матери, никто никогда не старался готовить для меня.

Следующие полчаса я убираю беспорядок, который она после себя оставила, молча проклиная её, пока она мысленно продолжает меня трахать.

Когда всё снова становится чистым, я надеваю свежую футболку и джинсы, натягиваю ботинки, беру пистолет и фонарь, а также её пакет с таблетками с прикроватной тумбы и направляюсь в лес.

Там, где деревья особенно густые, я забрасываю пакет с таблетками в темноту, слыша, как они с тихим всплеском падают где-то ярдах в ста в болотистую растительность.

Возможно, избавиться от них — ошибка, но я видел, как она за раз заглотила четыре этих чёртовых штуки.

Дальше становится только хуже.

Я знаю это не понаслышке, потому что наблюдал, как моя собственная мать пала из-за них.

Депрессия. Тревога. Паранойя.

С тем количеством симптомов, от которых она страдала, сидя на них так долго, можно сказать, она и так уже проходила через ту самую ломку, которой боялась.

Пятнадцатиминутная прогулка приводит меня к поляне, где ветхая лачуга обозначает дом Бодро.

Её внешний вид цепляется за усталый каркас, как сморщенная кожа.

Заброшенные машины и инструменты, ржавые и потрёпанные временем, разбросаны по двору.

Животные в загоне маленького сарая начинают беспокойно метаться и хлопать, будто внезапно почувствовали хищника.

С едким раздражением, бурлящим в крови, я подхожу к двери и стучу.

Через несколько секунд дверь распахивается, и на пороге появляется высокий, но измождённый мужчина, направивший дробовик мне в лоб, который он быстро опускает.

— О, привет, мистер Бержерон. Простите, я только свет фонаря в темноте увидел.

— Добрый вечер, Хэл. Простите, что так поздно беспокою.

Звук, напоминающий визг свиньи, прерывает меня, и Хэл резко поворачивает голову влево, нахмурив свои густые седые брови.

— Заткнись, мальчик! Не видишь, у нас гости?

— Как я уже сказал, прошу прощения за беспокойство. Похоже, сегодня днём забрела на мою лодку. Напугала мою подругу.

Растянув губы в улыбке, обнажающей коричневые запущенные зубы, он чешет челюсть.

— Слышал, у вас там jolie fille. Моя старуха говорит, она в какое-то вуду втянута.

— Могу вас заверить, что нет. И также заверяю: если ваша старуха ещё раз ступит на мою территорию, я сначала выстрелю, а вопросы задам потом.

Настроение мгновенно меняется, веселье в его глазах уступает место чему-то более серьёзному.

— Понимаю, мистер Бержерон. Больше не повторится, обещаю вам.

— Превосходно. Было бы жаль, если бы дурная кровь разрушила наше добрососедское взаимопонимание.

— Ни в коем случае. Мы в хороших отношениях, мистер Бержерон, и мы намерены так всё и оставить.

— Хорошего вам вечера, Хэл.

— И вам того же. Bonsoir⁷³.

Обратная дорога к лодке проходит в тишине, почти очищая разум от бури, назревающей у меня в голове, но когда впереди слышится треск движения, я замедляюсь, держа пистолет наготове.

Пробираясь через сломанные ветки и заросли, я приближаюсь к фигуре, скорчившейся у дерева.

Лучше бы это была не , потому что, я и обещал Хэу, я сначала выстрелю. Это был не блеф.

С расстояния нескольких ярдов фигура кажется человеческой.

Обнажённой.

Бледной.

Длинные тёмные кудри спадают на тонкие плечи, не скрывая округлость обнажённой груди.

— Селеста?

Склонив голову, я не убираю палец со спускового крючка — на случай, если ошибаюсь.

Когда она поворачивается, пустота в её глазах заставляет мои зубы сжаться.

Убрав пистолет, я быстро направляюсь к ней, стараясь не думать о том, как мало секунд потребовалось бы мне, чтобы пустить ей пулю.

— Что ты здесь делаешь?

— Бабуля Дэй сказала мне спрятаться. Иди прячься в лесу. Мне нужен мой нож, он у тебя?

Игнорируя её вопрос, я поддеваю пальцами край своей футболки, стягиваю её через голову и надеваю на неё.

Когда она не может сама просунуть руки в рукава, я наклоняюсь и помогаю, изучая её широко раскрытые, расширенные зрачки и редкие ленивые моргания.

Ни единого признака ясности.

И тогда я вспоминаю — она принимала те таблетки не для сна.

— От кого ты прячешься, chère?

— Тонтон.

Засунув пистолет за пояс, я поднимаю её на руки и несу обратно к лодке.

— Бабайка?

— Да. Он хочет убить меня.

Возможно, задавая правильные вопросы, я смогу заставить её рассказать, кто она на самом деле.

— Почему?

— Я не знаю. Почему вообще кто-то хочет убивать?

Я слегка наклоняю голову, чтобы снова взглянуть ей в глаза, проверяя, бодрствует ли она.

Широкие чёрные зрачки почти полностью поглотили зелень её радужки.

— Твоё настоящее имя Селеста?

— Да.

— А фамилия?

Следует долгая пауза, и её голова безвольно перекатывается из стороны в сторону, будто шея не способна удерживать её вес.

— Ты собираешься заставить меня спать в подвале?

Этот совершенно бессвязный вопрос заставляет меня сдержать смешок.

Вполне возможно, что все её ответы до этого были лишь бессмысленным бормотанием сквозь сон, почти не имеющим значения.

Наверное, бесполезно спрашивать её о чём-либо в таком состоянии.

— На моей лодке нет подвала.

— Я ненавижу Тонтона. Он повсюду меня преследует. Он последовал за мной в лес.

— Теперь ты в безопасности. Никто не причинит тебе вреда.

Медленно выдохнув, она обвивает руками мою шею и кладёт голову мне на грудь.

— Ладно, — шепчет она. — Спасибо.

Спустя считанные секунды она полностью обмякает у меня на руках, и по пути обратно к лодке я замедляю шаг, двигаясь неспешно.

Игнорируя то, насколько идеально ощущается её вес в моих руках.

Насколько мягка её кожа у моей груди.

И тот сладкий, чистый аромат, заполняющий моё сознание.

Размышляя над абсурдностью всего происходящего.

Над ложью, которую она, кажется, так охотно готова проглотить.

Над доверием, которое она так свободно дарит мне, хотя очевидно, что эта девушка давно никому не доверяла.

До невозможности глупо.

И всё же она не глупа.

Что именно в моей внешней оболочке кажется ей настолько убедительным?

Настолько достойным?

Я уже не помню, когда в последний раз жил достойно.

Мысль о её любопытных зелёных глазах, наполненных болью и предательством, болезненно вонзается мне в живот, но это чувство мне не в новинку.

Такие раны тоже со временем превращаются в шрамы.

Мимолётные приступы сожаления в обмен на бесконечный простор возможностей.

Вероятностей.

Потому что я человек самосохранения, и если всё сведётся к тому, чтобы отдать Хулио то, чего он хочет, в обмен на мою свободу, у этой девушки не будет ни единого шанса.