ГЛАВА 15

Селеста

Жар разливается по моему лицу, и я щурюсь от вторгшейся яркости. Подняв руку, чтобы заслонить глаза, я медленно выбираюсь из того, что, должно быть, было убийственно крепким сном, поскольку совершенно не помню никаких событий ночи. Даже снов.

Сквозь туман до моего слуха доносятся шёпоты, и, простонав, я сажусь в спальном мешке и оглядываюсь. Пакеты из-под чипсов и пустая бутылка из-под колы валяются на полу рядом со мной, и я поднимаю один из них, нахмурившись.

Я не помню чипсов. Или колы.

— Она проснулась!

При звуке голоса я резко перевожу внимание к окну как раз вовремя, чтобы заметить вспышку движения.

Чёрт.

Всё ещё сонная, я хватаю штаны и пригибаюсь ниже, на цыпочках подкрадываясь к окну, чтобы рассмотреть получше и выйти из поля зрения. Осколки дерева и стекла хрустят под подошвами, угрожая разодрать кожу, но я ступаю осторожно, прежде чем прижаться спиной к стене рядом с окном.

Секунды спустя внизу появляются три маленькие макушки, выглядывающие над подоконником.

— Она исчезла!

Маленькая девочка посередине, с рыжими кудряшками, вскакивает на ноги и прижимает нос к единственному целому участку разбитого окна.

— Конечно, исчезла, дурочка, она же призрак! Они уходят утром.

Мальчишка рядом с ней тоже поднимается, заглядывая внутрь рядом с ней.

Я зажимаю рот рукой, чтобы не рассмеяться, всё так же распластавшись вдоль стены. Всем троим не больше восьми или девяти лет.

Хотя я ужасно определяю возраст.

Как и детей в целом.

— Ты видела её трусы? На них были ананасы!

Девочка шлёпает мальчика по руке.

— Нельзя смотреть на девчачьи трусы, тупица. Это невежливо.

— Ребят, а вы думаете, её забрала бабайка? Я слышал… это был Дядя Макут. Бабуля сказала, он порезал ту семью ном.

Улыбка на моём лице меркнет из-за непрошеного воспоминания.

Лес. Кровь. Стук костей. Лимонно-цветочный запах.

— Фу, гадость. Может, это та маленькая девочка. Папа говорит, она убежала в лес. И не вернулась. Он сказал, её зовут Летиш, и теперь она бродит по лесу, выискивая детей, чтобы поиграть с ними.

Сразу заметно, какие семьи на этом острове до сих пор говорят на валирском, по различающимся акцентам их детей. У одних он сильный, у других слабый.

— А моя мама сказала, её убили вместе с остальными. Порубили на мелкие кусочки и съели её мозги. Это бабайка любит больше всего. Мозги и глазные яблоки, потому что они самые мягкие. Как жевательные конфеты, только с соком внутри.

— Фуууу! — в унисон восклицают двое других.

Я больше не могу это слушать.

В короткой тишине, что следует за этим, я резко выскакиваю перед окном и рычу:

— А ну пошли отсюда!

Громкие, хриплые вопли ужаса вырываются у всех троих, когда они разворачиваются и убегают к куче упавших велосипедов во дворе.

Чёртовы дети.

Что за фильмы они вообще смотрят в наше время, если могут говорить о поедании мозгов и глазных яблок, как о жевательных конфетах?

Покачав головой, я натягиваю штаны и ботинки и направляюсь к кемпингу, который искала в телефоне Марсель. Это в десяти минутах езды вверх по дороге, и я паркую машину у ограждения по периметру, в стороне от главной грунтовки, под полосой деревьев.

Собирать сумку и туалетные принадлежности кажется мне слишком знакомым, и я вспоминаю первый раз, когда Расс привёз меня в одно из таких мест. Мне было двенадцать. Я была потрясена и напугана. Нервничала из-за того, что меня увезли за мили от дома с мужчиной, которого я не знала. Никогда прежде не встречала. С человеком, в котором было больше грубости, чем в тех немногих воспоминаниях о моём собственном отце. Я тогда сорвалась с места внутри парка и бросилась к пожилой паре, умоляя помочь мне.

Разумеется, Расс меня нашёл. Ему удалось убедить их не вызывать полицию. Сказал, что у меня не всё в порядке с головой.

Им повезло, что отправить меня с ним оказалось правильным решением, потому что за все последующие годы, сколько бы раз я ни пыталась сбежать, Расс всегда находил меня и возвращал обратно.

И спустя время начинало казаться, что каждый раз он возвращает меня домой.

С сумкой в руке я выбираюсь из грузовика и бегу к сетчатому забору. Бросив быстрый взгляд в обе стороны, где дорога по обе стороны кажется пустынной и безжизненной, словно в каком-нибудь постапокалиптическом фильме о зомби, я перекидываю сумку на другую сторону и перелезаю следом.

— И вот так просто я официально стала членом Thousand Oak RV Resort⁴⁸, — бормочу я, направляясь к туалету с подбородком, задранным чуть более самоуверенно, чем следовало бы.

Я натягиваю через голову коричнево-белое платье с цветочным узором и поправляю оборчатое кружево по краю глубокого V-образного выреза. Засунув руки в карманы, я слегка поворачиваюсь, чтобы убедиться, что сзади ткань не заправилась в трусы. Наверное, это самая девчачья вещь из всего, что у меня есть, любезно подаренная дочерью Тэмми. Я взбиваю влажные кудри, которые уже пропитали ткань на моих плечах, и наклоняюсь к зеркалу, чтобы нанести немного блеска для губ и туши. Собственно, это вся косметика, которой я владею.

Эти шикарные ванные комнаты совсем не похожи на те убогие места, где мы с Рассом тайком принимали душ. В каждой кабинке есть собственный туалет, раковина, зеркало и маленькая зарядная станция для устройств. Полотенец нет, так что мне пришлось стащить одно, висевшее сушиться на верёвке в одном из лагерей. Но это словно моя личная гримёрка. Запах мяты и лаванды наполняет мой нос, когда я вдыхаю аромат своей кожи перед тем, как нанести дезодорант, и провожу пальцами по свежевыбритым и увлажнённым ногам, прежде чем натянуть свои камуфляжные охотничьи ботинки, которые выглядят совершенно ужасно с этим изящным платьем.

Парень с сексуальными-глазами был прав.

Они ужасны.

Закончив, я собираю свои вещи, отключаю камеру от розетки и выхожу из кабинки, где обнаруживаю пожилую женщину, лет шестидесяти, наверное, улыбающуюся мне в ответ.

— Доброе утро.

Её взгляд скользит вниз к моим ботинкам и обратно, и улыбка становится шире.

— Ну, и тебе доброго дня.

Прежде чем войти в одну из кабинок, я поворачиваюсь к ней.

— Не подскажете, где можно купить цветы?

— Фермерский рынок уже должен быть открыт. Там ещё и перекусить сможешь. У них есть сэндвич на завтрак с буденом. Проси Parrain Special⁴⁹. Mais, как это вкусно. Просто иди вверх по этой улице, сверни налево на главную, и прямо в городе увидишь.

Такие подробные указания оказываются куда больше, чем я ожидала. Не то чтобы люди в Мичигане были козлами, просто мы не настолько дружелюбны к незнакомцам.

— Спасибо.

Она снова кивает и скрывается за занавеской.

Люди кишат между палатками, расставленными по обе стороны прохода. Словно насекомые, они жужжат туда-сюда, собирая свои покупки. Если бы мне пришлось описать людей этого острова одним словом, это было бы «жизнерадостные», вопреки той тяжёлой мрачности, что нависает над всем. От музыки зайдеко, гремящей из динамиков наверху, до смеха и веселья — все они, кажется, живут по философии joie de vivre,⁵⁰ что резко контрастирует с ветшающими домами и медленно умирающим валирским акцентом.

Окинув взглядом толпу, я вспоминаю, что здесь я одновременно кто угодно и никто. Такое же безымянное лицо, как и любое другое. В этой мысли есть странное чувство свободы. Просто ещё один человек среди них, а не единственная выжившая в их самом ужасающем деле об убийстве.

Посреди дорожки я замечаю палатку с ярким изобилием цветов и свежих фруктов и направляюсь к ней. Продавщица — молодая женщина, чуть старше меня, — улыбается, когда я беру букет разноцветных ромашек.

— У вас есть гардении?

— Конечно, вон там, — говорит она, указывая на крупные белые цветы, собранные в широкой вазе.

Я выбираю лучшие, беру яблоко и расплачиваюсь. Уткнувшись лицом в сладкий цветочный аромат, напоминающий мне Бабулю Дэй, я направляюсь к грузовику, но останавливаюсь, когда свист привлекает моё внимание к палатке справа.

Высокий мужчина, значительно выше шести футов и сложенный как стена, держит в руках бейсболку, почесывая затылок.

— Не хочу быть грубым, но ты самая красивая catin, какую я видел за весь день.

Опять это слово.

Нахмурившись, я подхожу к его палатке, опуская цветы от лица.

— Можно кое-что спросить? Что, чёрт возьми, вообще значит catin?

— Так мы, валирцы, называем красивую леди.

Он протягивает ко мне широкую ладонь.

— Меня зовут Люк. Люк Бержерон.

Бержерон. Я не стану спрашивать, родственник ли он тому самому Бержерону с сексуальными глазами. Полагаю, да, учитывая, что у них есть несколько схожих черт… например, полные губы.

— Карли.

Пожимая ему руку, я осматриваю палатку, замечая всё это мясо.

— Это здесь мне заказывать Parrain Special?

— О да.

Его губы растягиваются в улыбке, и он вскидывает бровь.

— Слышала о моём Boudin⁵¹?

— Слышала. Я не совсем понимаю, что именно заказываю, но женщина сказала, что это вкусно. И что мне стоит попробовать.

— Женщина? Её случайно не Ана звали?

— Я не узнала её имени.

Облизнув губы, он окидывает меня взглядом.

— C’est bon⁵². Подожди здесь.

Он разворачивается к чему-то, напоминающему переносную кухню, и принимается жарить булочку в масле вместе с яйцом. Когда он заканчивает, сэндвич, который он вручает мне, кажется тяжёлым, и мои артерии буквально стонут в знак протеста.

— Думаю, тебе стоит переименовать это в «Особый сердечный приступ», Люк.

— Не думаю, что кто-то стал бы это есть, если бы я так сделал.

— Сколько я должна?

— За счёт заведения. Для jolie fille⁵³.

С застенчивой улыбкой я киваю.

— Спасибо.

Сняв кепку, он снова чешет лоб, прищурив глаз.

— Есть номер, по которому я мог бы тебе как-нибудь позвонить?

Жаль, что он спрашивает это сразу после того, как дал мне что-то бесплатно.

— У меня нет телефона. И я не в плохом смысле это говорю. Я сейчас… как бы между городами.

— Тебе нужно место, где остановиться?

О, боже. Я не могу понять, у этого парня просто доброе сердце к бродяжкам или он отчаянно пытается затащить меня в постель.

— Нет, место у меня есть. Просто… пока нет телефона.

— Ну тогда приходи ещё как-нибудь, и я снова угощу тебя завтраком. Как тебе такое?

С улыбкой я киваю и приподнимаю свой сэндвич.

— Это очень щедро. Спасибо.

Господи боже, этот сэндвич на завтрак, наверное, лучшее, что я ела за последние месяцы. Запихивая в себя последний кусок, я одной рукой завожу грузовик на территорию кладбища «Спокойные сосны», где грунтовая дорога петляет через идеально ухоженный двор с надгробиями по обе стороны. Этот парень, должно быть, подмешал в ту колбасу чистый крэк, потому что, клянусь, я бы съела ещё один такой же.

Когда с ним наконец покончено, я выбираюсь из грузовика с цветами в руках и начинаю поиски. Несмотря на популярность этого места как туристической точки, я читала, что постоянное население острова составляет всего около полутора тысяч человек, так что кладбище не такое уж большое.

К сожалению, оно и не такое уж знакомое, а это значит, мне придётся обыскать каждый чёртов камень в этом месте.

Примерно через полчаса блужданий среди могил я нахожу первую:

Дельфина «Бабуля Дэй» Дежаре

1 января 1934 — 20 мая 2011

Преданная жена, мать, бабушка

Улыбаясь маленькому, неприметному надгробию, я подношу гардении к лицу и вдыхаю их аромат. Те немногие воспоминания, что у меня есть об этой женщине, уходят в раннее детство, когда она устраивала пикники в лесу для нас с Бри, Марсель и мной, и мы плели короны из магнолий и полевых цветов. Она говорила, что мы прекрасные королевы, которым однажды будут подвластны солнце и луна. Океаны и звёзды. И каждую весну у неё стояла большая ваза с гардениями, чей аромат наполнял её маленький дом такой сладостью, что навсегда будет напоминать мне о ней.

Я кладу цветы на могилу. Убирая руку, я судорожно ахаю при виде крови на своей ладони. Алый багрянец будто расползается по моей коже, и моя рука дрожит, пока я ищу источник раны. Я укололась о цветы?

Вытянув руку перед собой, я поворачиваю её, наблюдая, как кровь поднимается вверх, к предплечью. Тошнота скручивает желудок, а волна головокружения лишает равновесия. Я пытаюсь стряхнуть это, вытирая кровь о платье и размазывая её по цветочному узору.

— Отвернись, дитя.

Шёпот голоса возвращает меня в ту ночь, и каждая мышца в моём теле каменеет, становясь холодной и неподвижной.

— Отвернись, — со слезами говорит бабуля, пока мужчина рядом с ней, в козлином черепе, заносит длинное лезвие.

Он резко опускает его вниз, врубаясь ей в шею.

Я задыхаюсь и отшатываюсь назад, роняя второй букет цветов. Всё моё тело дрожит от этого видения, настолько яркого в моей голове, что оно должно быть настоящим.

Воспоминание о той ночи. Не больше чем мерцающая сцена, быстро поглощённая чернотой моего разума. Но эта сцена. Эта единственная сцена остаётся, и зажмуривание не стирает её. Страх в её глазах. Решимость в голосе. Кровь. Так много крови. Это выжигается в моём мозгу, как болезненная татуировка, которую невозможно содрать. Я не могу перестать видеть её лицо. Её глаза.

— Нет, нет, нет.

Я с силой вдавливаю ладони в виски.

— Не надо! Не надо этого!

Три. Два. Один.

— С вами всё в порядке, мэм?

Звук чуго голоса вырывает меня из видения, и я открываю глаза, обнаружив перед собой мужчину в зелёной рубашке и такой же зелёной кепке, с воздуходувкой в руке. Он смотрит на меня с недоумением, и я опускаю взгляд на себя — крови нет. Ни следа.

Дрожащим выдохом я киваю.

— Да. Всё нормально. Спасибо.

Свистнув, он снова включает воздуходувку и уходит.

Тяжёлое дыхание через нос не помогает успокоить бешено колотящийся пульс, и дрожащей рукой я лезу в карман платья за таблетками, которые засунула туда, высыпая две на ладонь. Не столько, чтобы вырубиться, но достаточно, чтобы притупить острые края реальности.

С усилием проглотив их всухую, я ещё раз смотрю на надгробие перед собой и подбираю упавшие ромашки, которые собиралась оставить на могиле отца. За эти годы я поняла, что таблетки, которые я принимаю для сна, иногда вызывают у меня дневные грёзы — настолько яркие, что я готова поклясться, будто не сплю. Однажды я увидела своего отца, настоящего отца, наблюдающего за мной через окно школьного класса. Добрых двадцать минут он просто смотрел, пока я сидела, пытаясь понять, реален ли он, поскольку никто из одноклассников его, казалось, не замечал. Просто смотрел. Будто чего-то ждал.

Со временем я начала находить утешение в этих галлюцинациях, думая, что, возможно, это Бог или какая-то иная небесная сила не даёт мне забыть отца. Я разговаривала с ним, хотя он почти никогда не отвечал.

Именно тогда Расс нехотя согласился отвести меня к психотерапевту. Пока я не рассказывала ни слова о том, что действительно произошло, насколько могла вспомнить, он позволял мне продолжать встречи.

Психотерапевт, Дан, не была чопорной или пугающей, какими я себе представляла терапевтов. Она была доброй. Терпеливой. И лучше всего — не заставляла меня чувствовать, будто со мной что-то не так. Правда, спустя время она всё же порекомендовала психиатра для назначения лекарств, но Расс яростно отказался. Боясь, что кто-то раскроет мне голову из-за кучи плохих воспоминаний, он чуть не прекратил моё лечение, пока она не согласилась отступить с психиатрической оценки. Даже если она так и не добралась до корня моих проблем и не помогла мне вспомнить, что на самом деле случилось много лет назад, галлюцинации со временем стали слабее.

Но потом Расса уволили, и мы потеряли страховку, так что мне пришлось прекратить встречи.

И тогда они вернулись.

Словно этого было мало, я ещё и лунатик, что порой приводило к довольно интересным утрам, когда я просыпалась под пение птиц, распластавшись под деревьями посреди леса.

Мне снилось так много снов — во сне и наяву, — настолько ярких, что порой почти невозможно понять, что реально, а что лишь плод воображения.