ГЛАВА 12

Тьерри

Неприятности.

Девушка пробирается сквозь заполненные столы внизу, не замечая мужчин, которые отвлекаются от шоу, лишь бы украдкой взглянуть на неё. Идеальные изгибы её бёдер покачиваются и извиваются, пока она направляется к заднему выходу. За эти годы я видел немало идеальных тел, и её — ничем не особенное, и всё же я не могу оторвать от неё взгляд, наблюдая из окна своего офиса. Длинные, ленивые локоны подпрыгивают на её узких плечах. Бледные, стройные ноги, давно не видевшие солнца, движутся с некой грацией, словно у ничего не подозревающей газели, невинно пробегающей через поле хищников.

У меня есть чутьё на неприятности. Я могу заметить их за милю. И эта девушка ими набита под завязку, они буквально сочатся из её глаз, что делает её единственным человеком, которого мне не следовало приглашать обратно в этот клуб.

Отсутствие акцента говорит мне, что она не отсюда, но не только это — девушка смотрела мне прямо в глаза, когда произносила последнее предупреждение, прежде чем выпорхнуть из моего офиса, и мой член едва не расстегнулся сам, чтобы броситься за ней. Смелый ход для человека без оружия. Такой, который, будь она мужчиной, мог бы закончиться кровью.

В тот момент, когда она исчезает за дверью, я смотрю на лезвие в своей руке.

Не так много девушек носят с собой такой жуткий нож, и мне любопытно, почему эта носит. Защита? От чего? Чего боится девушка с севера в месте так далеко на юге?

Для большинства шрам вдоль её челюсти едва заметен, особенно в тусклом, прощающем свете этого места, но для меня он выделялся, словно чёрные чернила на чистом белом листе. Кто-то оставил этот шрам. Возможно, тот самый человек, от которого она бежит.

Это опасно — играть с ней таким образом. Приглашать её обратно сюда, когда глаза, следящие за мной, наверняка заметят такую экзотическую красоту, как она.

Но в ней есть что-то, что меня интригует. Сильнее, чем инстинкты, предупреждающие оставить это, вернуть нож и отступить. Забыть, что я вообще её видел.

Я поворачиваю вычурный нож, разглядывая вырезанных волков на рукояти из слоновой кости. Кто эта странная женщина? Где она остановилась на этом острове, и, что важнее, на сколько?

Я вытаскиваю телефон из кармана и набираю номер Бри. Телефон предназначен только для работы, выдан ей, когда она получила эту должность, и должен быть при ней всё время во время смены, поэтому, когда отвечает Миранда, во мне вспыхивает раздражение от звука её голоса.

— Где Бри?

— Ей пришлось отвезти Марсель и её сына домой.

В рабочее время? Это что, по её мнению, чёртово такси?

— И ты отвечаешь на звонки за неё?

— Она… эм… попросила меня присмотреть за залом.

— Только я ведь не плачу тебе зарплату менеджера за то, чтобы ты за чем-то присматривала, верно?

— Нет, сэр, мистер Бержерон.

— Пусть она зайдёт ко мне в офис, когда вернётся.

— Да, мистер Бержерон. Простите.

Я не особо люблю, когда мне врут. Узнать, что Марсель привела сюда своего сына, после того как сказала, что больна, уже было достаточно плохо, но то, что Бри ушла отвезти её домой, не сказав ни слова, — это двойной удар наглости, который я терпеть не буду.

Её единственным спасением будет то, что она скажет мне то, что я хочу знать о девушке с ном.

Проходит полчаса, прежде чем Бри возвращается, снова с опущенной головой.

— Простите, мистер Бержерон. Марсель… если говорить прямо, в последнее время она действует мне на нервы.

Мне уже наскучил разговор о Марсель, и я хочу перейти к чему-то более интересному. К тому, что занимает мои мысли большую часть вечера.

Выдохнув, я наливаю виски в два стакана, добавляю по кубику льда в каждый и протягиваю один ей. После нескольких секунд колебания она смотрит на меня, затем на стакан, и наклоняется вперёд, принимая предложенный напиток.

— Что ты знаешь о девушке, которая приходила сюда раньше?

— О какой девушке?

— О той, что присматривала за сыном Марсель.

— Вот в этом и проблема. Я ничего о ней не знаю. Никогда раньше её здесь не видела. И моя сестра просто оставила с ней своего сына. Клянусь, последние пару месяцев она сама не своя.

Разговор уже почти обрывается из-за всей этой болтовни, которая меня не интересует, пока она не добавляет:

— Но…

— Но что?

— Не знаю… просто… у меня было странное чувство. Как будто я её откуда-то знаю. Это было странно. В ней было что-то знакомое.

— Ты случайно не узнала её имя?

— Карли. Карли Джеймс.

Снова я смотрю на нож, гадая, настоящее ли это имя, учитывая, что она не захотела предъявить удостоверение на входе.

— Ты знаешь, где она остановилась?

— Эм. Нет. Она не сказала. Она… у неё проблемы или что-то такое?

— Нет. Она просто кое-что здесь оставила.

— А. Ну, в смысле, она показалась нормальным человеком, помогла моей сестре, но немного скрытной. Будто не хотела говорить, где остановилась.

Именно то, что я и предполагал.

Она делает большой глоток виски.

— Вы меня увольняете? — она не смотрит на меня, когда спрашивает.

— Насколько сильно тебе нужна эта работа, Бри?

— Очень. — ответ звучит почти шёпотом, пока она смотрит в стакан.

— Тогда в следующий раз, когда решишь поиграть в такси для своей лживой сестры, займёшься поиском новой работы.

— Да, сэр. — закончив с напитком, она ставит пустой стакан на мой стол. — Это всё, мистер Бержерон?

— Да. — янтарная жидкость скользит по стенкам бокала, пока я кручу напиток. — И, Бри…

Прежде чем дойти до двери, она оборачивается ко мне.

— Да?

— Если узнаешь что-нибудь о той девушке, дай мне знать. И держи это между нами, поняла?

— Да, конечно, мистер Бержерон.

Кивнув, я её отпускаю.

Кто бы ни была эта Карли Джеймс, если это вообще её настоящее имя, она только что прочно оказалась в поле моего внимания.

Я направляю свою маленькую лодку вдоль причала и глушу двигатель. Быстро пришвартовав лодку, я подбираю свою сумку и выбираюсь на причал на другую сторону, где пришвартовал плавучий дом длиной пятьдесят шесть футов. С двумя уровнями, это не совсем развалина посреди густых болот, но то, что он окружён большими кипарисами и лишь небольшим участком суши, означает, что у меня поблизости нет соседей, которые бы обратили внимание, а те, кто всё же живёт здесь, — пожилые и держатся особняком. К тому же, лодка — единственный способ добраться до моего дома, так как здесь нет дорог, и нужно довольно хорошо знать болота, чтобы его найти.

Согласно местному фольклору, фифоле — таинственный огонёк, предназначенный для того, чтобы сбивать с пути или дезориентировать тех, кто пытается за ним следовать — объясняет ряд необъяснимых исчезновений в этих местах, что и дало название этим болотам — Ла Диспару. Исчезнувшие. Это основано на легенде, уходящей к истокам этих болот, к рубежу веков, когда королеву вуду, обвинённую в убийстве ребёнка, изгнали в болотные земли и оставили умирать. Говорят, ей одиноко здесь, и она зажигает огонёк, чтобы заманить ничего не подозревающих людей, после чего их больше никогда не видят.

История, в которую верят настолько широко, что она удерживает большинство людей подальше отсюда, даже местных, что делает это место идеальным для такого человека, как я, чтобы назвать его домом. Весь этот остров переполнен историями о призраках, сотни из них, охватывающие сотни лет, и люди здесь достаточно суеверны, чтобы в них верить.

Никто с основного острова не знает, где находится это место, даже мой кузен Люк. Так лучше. Для тех, кто внимательно следит за моими передвижениями, я снимаю скромно обставленную квартиру на главной улице, и по пальцам одной руки могу пересчитать, сколько раз я там действительно ночевал, поскольку она используется лишь как прикрытие. Здание квартиры выходит к каналу, и именно там я швартую свой маленький скиф, которым пользуюсь, чтобы добираться до плавучего дома и обратно. Мой пикап остаётся припаркованным у здания, создавая впечатление, что я там, даже когда это не так. Если всё пойдёт к чёрту, и картель выйдет на меня, у меня есть некий план побега, хотя он далеко не гарантирует успеха.

Тем не менее, это всё равно больше, чем было у моей матери.

Болото живое, но спокойное, с какофонией стрекота, кваканья и рычания, перекрываемой далёким уханьем совы из леса за лодкой. Листья окружающих кипарисов шуршат от лёгкого ветра, и только одинокий фонарь на носовой палубе моего плавучего дома даёт хоть какое-то освещение, позволяя видеть тени деревьев, стоящих в воде, как древние стражи.

Деревянные шезлонги поскрипывают, мягко покачиваясь, будто в них сидят призраки, встречающие меня у двери. Когда я был молод и жил на побережье в доме на сваях, моя мать по ночам сидела на террасе, пила свой виски с биттером и курила сигару. Именно из-за неё я полюбил этот напиток и научился правильно балансировать лёд и алкоголь для мягкого вкуса. Несмотря на свою жёсткость и непреклонность, она любила тихие моменты, и иногда мне кажется, что она могла бы сейчас покачиваться в этих креслах, глядя на спокойное болото.

Я вхожу через дверь носовой палубы, и меня накрывает поток прохладного воздуха в шестьдесят восемь градусов, где открытое жилое пространство и рулевая рубка пусты. С тёмно-синими стенами и богатой отделкой из вишнёвого дерева, коричневой кожаной мебелью и деревянными полами, это место выглядит не хуже любой квартиры в городе.

Потолок сходится в световой люк в центре комнаты. Телевизор на пятьдесят дюймов закреплён на стене над электрическим камином, всё это питается как от генератора, так и от солнечных панелей, выстроенных на навесе верхней палубы. За рулевой рубкой находится полностью оборудованная кухня для гурманов, которой я пользовался лишь несколько раз, и я бросаю сумку на гранитную столешницу, проходя дальше в узкий коридор, который разветвляется на три отдельные комнаты и дверь, ведущую к лестнице на верхнюю палубу или на корму. Одну из этих комнат я превратил в офис, а другая — своего рода комната для хобби, где я храню все свои рыболовные принадлежности и спортивное оборудование. На верхней палубе есть джакузи и гриль, но, как и всем остальным на этой лодке, я ими почти не пользуюсь. В моей работе время — роскошь, и его никогда не бывает достаточно. Я направляюсь к третьей комнате — спальне, в которой есть кровать king-size, гардеробная и ванная, где я быстро раздеваюсь.

Душ — это сложная конструкция с тремя наборами вентилей, которые управляют тремя разными душевыми лейками. Я настраиваю ту, что за спиной, на пульсирующий режим и захожу внутрь, позволяя прохладной воде смыть пот. Носить костюм внутри кондиционируемого клуба — одно дело. Но ехать в нём обратно на плавучий дом невыносимо, когда влажная температура достигает почти девяноста градусов.

Я прислоняюсь лбом к плиточной стене и позволяю жёсткому напору воды разминать боль в мышцах. Жизнь в одиночестве — не то, что я выбирал, но это жизнь, которую я научился ценить и принимать. Хотя бывают моменты, когда я представляю, как вхожу в эту дверь и нахожу женщину, греющую мою постель, но эти мысли быстро проходят. И сразу за ними следует кровавая, чёртова резня, подобную которой я видел не раз. Целые семьи, уничтоженные картелем в актах мести. Женщины всегда страдают больше всего — как наказание тому, кто перешёл дорогу их лидеру. Именно поэтому я перевёз свою сестру за два часа езды от себя, чтобы заботиться о ней на расстоянии. Потому что всё, что находится рядом со мной, рискует быть уничтоженным самым мерзким образом.

Худшее, что я видел, было четыре года назад, когда Хулио отправил меня в Эль-Пасо забрать человека по имени Педро Хуарес, союзника картеля Матаморос. Педро вернулся домой и обнаружил, что его жена и две дочери были жестоко измучены и убиты его врагами. Нападавшие размазали их кровь повсюду, и когда я вошёл в дом, почти не было места, куда можно было ступить или прикоснуться, не испачкавшись в ней. Свернувшись на полу в гостиной, его беременная жена лежала обнажённая, связанная и с распоротым животом. Дети были расчленены, их конечности разбросаны вокруг неё так, будто это было сделано нарочно, в издевку. А мужчина, которого мне нужно было забрать, сидел, обмякнув на стуле, с самонанесённым огнестрельным ранением в голову. Они оставили его в живых, чтобы он нашёл свою убитую семью — возможно, это было наказание более мучительное, чем милосердная смерть. С тех пор каждая моя фантазия о женщине заканчивается этим пропитанным кровью воспоминанием.

Моя голова иногда довольно хреновое место. В результате женщины, которых я беру в постель, — это всего лишь короткий момент отстранённого и бессмысленного секса. Ничего, кроме грубого траха, чтобы убедиться, что никаких чувств не возникает. Никаких объятий или заботы. Никаких поцелуев.

Никаких иллюзий.

Потому что ни одна женщина в здравом уме не выберет быть связанной и изрезанной в акте мести моими врагами, а врагов у меня за эти годы накопилось достаточно.