Вера

Его слова звучат, как гром среди ясного неба. А в груди разливается горькое чувство, как будто меня предали.

— Ничего не понимаю… Что-то случилось? С мамой что-то?

— Нет. Просто я так больше не могу, Вера. Мне тяжело. И я не могу с этим справляться. Потому что до сих пор не могу понять, как так получилось, что мой ребенок родился смертельно больным! — с обидой, злостью и раздражением произносит Дима. Его слова, как пощечина — ранят, обжигают, оставляя след. Вот только не на лице, а на сердце. В его словах — невысказанный укор. Как будто вина, что так произошло с Мишуткой, лежит только на мне.

— Но врачи же объясняли, что так бывает. Так случается. Это один случай на много-много тысяч…

— Мне плевать на объяснения врачей! Они мне не вернут сына! Я потерял ребенка, которого так ждал, понимаешь?! Которого любил!

— Я тоже, — шепчу, но уверена — Дима меня не слышит. И даже не пытается понять. — Мы оба потеряли самое дорогое, Дим. И только вместе можем справиться с этим горем.

— Не уверен. Тебе легче, ты — врач, и ты привыкла видеть смерть детей. А я — нет.

И с этими словами широкими шагами Дима уходит из квартиры. И практически из моей жизни.

Он появлялся еще какое-то время, чтобы забрать некоторые забытые вещи. Но мы могли не перекинуться даже парой слов. Стали совершенно чужими. Незнакомыми друг другу людьми.

Возможно, это его защитная реакция на стресс, и так он справляется со своим горем. По-мужски. В одиночку. Внутри себя. Я же так не могу.

Меня все время поддерживают мама и Света, навещая каждый день. Мы разговариваем ни о чем, все время обходя стороной тему моего сына. Но я сердцем чувствую их незримую поддержку.

В состоянии амебы я провожу несколько месяцев. Точнее сказать не могу, потому что давно потеряла счет времени. Я просто сижу в детской и смотрю в окно. Здесь я провожу большую часть времени, потому что кажется, что мой сынок, он рядом, где-то здесь, и обнимает меня, чтобы я не плакала.

Мы с Димой не созваниваемся. Он просил дать ему время, и я терпеливо жду. Буду ждать столько, сколько нужно.

Лишь однажды, не выдержав груза горя и неопределенности, в отчаянии отправляю ему сообщение:

«Между нами все?».

Ответ приходит лишь через несколько часов:

«Я не знаю».

В один прекрасный день я слышу звук открываемой двери. Удивленная и окрыленная надеждой, выхожу в коридор. Я не ошиблась — там стоит Дима. Все такой же отрешенный и чужой, но выглядящий гораздо лучше, чем в прошлый раз. По крайней мере, в его глазах я вижу твердость и уверенность.

— Привет, — произношу с теплой улыбкой, но что-то удерживает меня от того, что подойти и обнять этого некогда родного мне человека.

— Привет.

— Чего стоишь в дверях? Проходи, я сейчас чай поставлю.

— Не надо, Вера. Я ненадолго. Поговорить. Просто подумал, что будет лучше, если я сообщу тебе это лично, а не по телефону. Все же мы не чужие люди.

— Сообщишь что? — осторожно интересуюсь, а внутри уже, как масляное нефтяное пятно, расползается тревога.

— Вера, я подаю на развод. У меня есть другая женщина.

Я оглушена и убита. Сегодня я умерла во второй раз. Хотя говорят, что такое невозможно. Еще как возможно, если тебя предают вот так. Вонзают нож в спину.

— Ты сейчас серьезно?

— Да.

— То есть, по- твоему, нормально поступать вот так: сначала клясться в любви, хотеть ребенка, строить семью, а потом заявить — извини, у меня другая?! В то время, как твоя законная жена ждет тебя дома!

— А что ты хочешь?! — неожиданно взрывается Дима. Я никогда не слышала, чтобы он повышал голос, и это пугает меня и отталкивает, заставляя сделать шаг назад. — Мы не сможем быть вместе, после того, как это случилось с нашим ребенком! А если у нас родится еще один ребенок с таким же диагнозом?

— Тебе же объяснили врачи…

Но Диму уже не остановить. Мне очень хочется надеяться, что в дальнейшем он пожалел о сказанном, но…

— Я не верю больше врачам, Вера! Ты тоже врач, а не смогла вылечить и спасти собственного сына!!

Замираю после этих слов. Жестоко. Часть мозга понимает, что, скорее всего, Дима сказал это все сгоряча и на эмоциях. Но другая часть… расцениваю, как плевок в мою сторону. Как обвинение, что я плохо старалась, что никчемна и зря занимаю должность врача… А еще почему-то после нашего разговора я чувствую себя виноватой в том, что у сына был такой диагноз. И виновата только я. А Дима не при чем…

— Я услышала тебя, — отвечаю, не глядя на мужчину. Незнакомого мужчину. Потому что тот, за кого я выходила замуж, никогда бы не позволил себе так выражаться и, тем более, повышать на меня голос. — Я избавлю тебя от своего общества, Дима. Я дам тебе развод. Будь счастлив со своей новой избранницей.

* * *

— Ну, а дальше ты все знаешь, — заканчиваю грустно, инстинктивно поглаживая шрамы на запястьях. — Я сделала это осознанно, заперлась на все замки и сделала это профессионально. Но не учла двух вещей: у нас с сестрой особая связь с мамой, она очень тонко чувствует нас со Светой и всегда знает, когда нам плохо или случилась беда. И то, что у Светы есть ключи. Они спасли меня, а сестра заставила ходить к психологу. И хоть я сопротивлялась первое время, сейчас понимаю, что без них я бы не справилась. Они вытянули меня. И после этого у мамы и начались проблемы с сердцем. Это только сейчас я понимаю, насколько эгоистично поступила…

Вытираю слезы, которые невольно выступают на глазах.

— Не плачь, все плохое уже позади. Тебя тоже можно понять: ни один здоровый человек с твердой психикой не вынесет этого в одиночку. Мне вот даже представить страшно, если вдруг что случится с Ангелом…

— Вот и не представляй. Не надо. Все у вас будет хорошо.

— Вера, я хотел бы…

Судя по серьезному выражению лица, Руслан хочет сказать что-то важное, но его прерывает звонок в дверь.

— Ты кого-то ждешь?

— В пять утра? Нет.

— Тогда я сам открою. Сиди здесь.