Демьян

Боль — первое, что приходит в сознание.

Тупая, размазанная по всему телу. Голова гудит, будто в нее залили отработанное масло, и теперь кто-то изнутри черепушки долбит перфоратором.

Глубокий вдох на секунду выносит меня из сознания. Грудную клетку зажало в гигантских тисках, а ребра… ребра точно переехали бульдозером.

Несколько минут лежу неподвижно, гадая, что еще выкинет мое тело.

Последнее, что помню — запах гари, вой сирены, а потом что-то придавило меня к земле, и мир померк.

Черт.

Пытаюсь пошевелиться, и правая нога тут же отзывается резким уколом, а плечо… бля, это вообще отдельная история!

Зажмурившись и сцепив зубы, пытаюсь не завыть во весь голос, а только дышу часто-часто… про ребра помню, ага.

— Живой, богатырь? — раздается хриплый голос.

Приоткрываю один глаз — передо мной маячит мой бригадир, Алексей Михалыч. Лицо, как всегда, будто вырублено топором: морщины глубокие, как трещины на старом асфальте, глаза узкие, прищуренные — привык всматриваться в горизонт, в дождь, в снег… ну и иногда в такой вот пиздец.

— Жив… — выдавливаю из себя.

Получается неразборчиво — язык ватный, липнет к нёбу, связки скрипят, будто я неделю орал в трубу.

— Ну и хуево же ты выглядишь, ядрена кочерыга, — констатирует он, откидываясь на стул. — Хотя могло быть и хуже. За мои тридцать лет вахты, бывало, и не так людей калечило. А нога и ключица, заживет, как на собаке… Матери твоей только что отзвонился, доложил.

Сердце екает. А Люба?! Ей никто не сказал!

Забывшись, пытаюсь приподняться, но тело отвечает резкой болью. Перелом ключицы — это, блядь, как будто тебе в плечо вбили арматурину и теперь каждый вдох, как удар кувалдой.

— Лежи уж, герой, — бурчит Михалыч и протягивает стакан воды. — На-ка, вот, попей.

— Телефон мой дайте, — прошу.

— Да где ж я его сейчас найду, — бригадир разводит руками. — Говорю ж, матери твоей все передал. Что ты в больнице. Что живой. Ну и что покоцанный малёха, а больше-то нихуя и не надо знать. Родня там… ты здесь, нервы одни только. А потом уж доктора все разжуют.

Я закрываю глаза. Представляю мою Любовь — бледную, с трясущимися руками, с глазами, полными страха.

Она была такой, когда провожала меня на тот долбаный рейс.

А я только отмахивался. Ну чего сопли разводить? Все ж хорошо. Работать надо, потому что «проект горит», потому что деньги и «ну еще один вахтовый, и все».

— У меня… там, девушка… переживает, — выдыхаю рвано. — Дай позвонить, Михалыч, ну!..

Бригадир задумчиво смотрит на меня, хмыкает в усы:

— Девушка у него… Ядрена кочерыга, раньше чего молчал?

А потом он достает из кармана телефон и сует мне в здоровую руку.

— Звони. Сейчас. Пока она не поседела вся.

Я набираю номер. Рука дрожит.

Один гудок. Два.

Люба, возьми трубку!

— Алло? — шелестит тихо. Ее голос, срывающийся, хриплый.

— Люба...

Слышу громкие всхлипы, сердце рвется от того, что она сейчас там одна. А так хочется обнять…

— Живой... — шепчет.

— Конечно, живой, — успокаиваю ее. — Ногу сломал, ключицу... балкой придавило.

Люба там ревет.

— Все будет хорошо, — обещаю. — Ты только... береги себя.

— Я беременна.

Замираю. Осознание запаздывает на доли секунд, а потом накрывает.

Пульс подскакивает, сердце ошалело лупит по моим несчастным ребрам, а мне срать. Срать на боль, потому что…

Потому что Люба ждет ребенка! Нашего ребенка!

— Дёма, ты слышишь? У нас будет маленький! Ты… ты рад?

Пересохшие губы трескаются, когда я улыбаюсь. Радость переполняет меня, и я тихо смеюсь.

У нас будет бейбик!

— Рад, любовь моя. Не плачь и береги нашего малыша, — тихо прошу.

Телефон отключается, разрядившись.

Но главное мы с Любой успели друг другу сказать.

Мысленно прошу ее чуть-чуть потерпеть, а сам все еще варюсь в необычных ощущениях.

Эйфория. Счастье. Любовь.

Лежу, счастливый дурак, и улыбаюсь, глядя в потолок.

И люблю. Каждой долбанной клеточкой тела люблю мою Мозгоебовну.

Люблю нашего еще не родившегося человечка.

А самое главное, больше не хочу, чтобы она вот так ждала и плакала.

Из-за меня.

Блять.

Это первое, что приходит в голову, когда понимаю масштаб пиздеца. Не пафосное озарение, не поэтичное прозрение — просто тупое и емкое «блять».

Потому что вот оно — я лежу на койке в больничной палате, нога от паха до самых пальцев в гипсе, ключица сломана, а в голове крутится только одно: «Люба ждет. Люба беременна. Люба двое суток не спала из-за меня».

И самое пиздецовое, знаете что?

Мне страшно.

Не от того, что чуть не сдох. А от того, что мог ее потерять. Мою Любовь.

Вот ирония, да?

Всю жизнь считал, что свобода — это главное. Что не привязан ни к кому, что могу в любой момент сорваться на вахту, в забой, на край света. Что мне не нужны никакие отношения. Они же как цепи, дергают, ограничивают, и нихрена не радуют, даже если из чистого золота.

А теперь лежу и понимаю: самые крепкие цепи — это не драгоценные металл.

Это ее руки, которые так цепко держали меня в аэропорту. Это ее голос в трубке, дрожащий от слез. Это ребенок, которого я еще даже не видел, но уже боюсь потерять.

Казалось, мой кошмар — вот так проснуться однажды и понять, что ты прикован к месту, к человеку, к жизни. А теперь...

Теперь пиздец как страшно, что я однажды проснусь — а ее нет. Любы моей нет.

Свобода? Да хуй с ней, с этой свободой.

Я хочу, чтобы она встречала меня после работы. Чтобы ругала за разбросанные носки. Чтобы будила ночью, потому что «Дём, кажется, он пинается!»

Хочу быть там, где она.

И это — не цепи. Нет. Это мой выбор.

В момент моего просветления в палату возвращается Михалыч.

— Спасибо, — возвращаю телефон.

— Любовь, значит? — потирает задумчиво заросший седой бородой подбородок, а потом его взгляд тяжелеет. — Послушай меня, Демьян. Я тридцать лет на месторождениях. Видел, как пацаны на вахту уезжали, а обратно — в цинке. Видел, как семьи из-за этого разъебывались. Слыхал, чо говорят?.. «Нарушение техники безопасности на производстве…» Да нихуя подобного! Я в профсоюз уже жалобу накатал. Они там, у себя в Москве, на графики свои посмотрели, хуй из руки в руку переложили и решили, что надо мощностей нарастить, а про людей не подумали. А теперь «техника безопасности нарушена». Экономят на нормальном оборудовании и пиздят, как дышат, суки! Срать им на нас с высокой колокольни, ядрена кочерыга!.. Компенсации сейчас семьям в зубы сунут и дальше будут качать. Так что запомни, сынок: самое важное — это не нефть. Не скважины. Не зарплата. А те, кто дома ждет!

Я молчу. В горле ком.

— Башка у тебя варит. Найдешь еще себя в другой профессии. Давай, герой, не разлеживайся тут, в больничке. Поправляйся, ядрена кочерыга! И возвращайся домой, твоя вахта закончилась.