Демьян

— Люб?

Ноль реакции.

Привалившись плечом к косяку, вот уже пару минут наблюдаю, как Люба самозабвенно стучит по клавиатуре.

Волосы собраны наверх в небрежный пучок, пара прядей выбилась и тонкими спиральками обрамляет лицо. Золотая оправа и линзы очков бликуют от света экрана, пряча от меня взгляд.

Шелковая рубашка распахнута и опасно сползла с плеча. Одно неловкое движение — оголится аппетитная грудь, демонстрируя нежно-розовый сосок.

Ноги скрещены по-турецки, и я черчу глазами линии от ее стоп к коленям, а потом ныряю в развилку бедер.

Мое тело помнит, как там жарко и влажно между ними. Как обвиваются эти ножки вокруг пояса, стискивают со всей силы на пике, а потом мелко дрожат, пока Люба со стонами кончает.

Сглатываю внезапно пересохшим горлом, ощущая давление в паху.

Такое «доброе» утро мне нравится.

Член тоже «по-доброму» пульсирует, но я стараюсь игнорировать этот зов.

Потому что еще успею насладиться Любой. Без спешки и всяких условий.

А пока, дружище, наслаждаемся видом автора в дикой среде.

Периодически Люба зависает, в этот момент хмурясь и забавно шлепая губами, а потом снова продолжает строчить.

— Ти-ши-на-а-а, — ласково зову, но меня продолжают игнорировать.

Подхожу ближе и, склонившись к розовому ушку, рычу:

— Очкастая!

— Ай! — Взвизгнув, Люба подпрыгивает на месте, а потом строго выговаривает:

— Разве так можно? Я чуть от страха не умерла! И я тебя просила не называть меня Очкастой!

— Знаю. Зато, смотри-ка, сработало! Сигнал снова пеленгуется, и ты больше не напоминаешь одержимую ведьму.

Мне нравится ее злить, а еще смущать и доводить до оргазмов.

— Не вижу ничего смешного, — Люба сердито сдувает прядь, выбившуюся из ее пучка на макушке.

Наклоняюсь и снимаю с ее переносицы очки, а потом целую пухлые губы.

Ну как тут сдержаться?

Нахально толкаюсь языком во влажный рот и «трахаю», намекая на то, чем намного приятнее заниматься вдвоем.

— Ну Дёма-а-а, — хнычет Люба, выворачиваясь. — Отдай очки! Мне надо главу добить, а ты отвлекаешь…

И глазами на меня своими невозможными сверкает.

— Три поцелуя, и верну, — торгуюсь, пряча очки за спину.

— Один!

— Два! — не сдаюсь.

Люба картинно закатывает глаза, но губы-то улыбаются.

— Два, так два. Целуй!

Качаю головой:

— Не-е-ет, Люба. Давай сама! А я буду считать.

Со смешком она быстро прикасается губами к моим.

— Один, — послушно считаю.

Снова касание.

— Один.

Люба кулачком легонько шлепает меня по плечу:

— Эй! Два же! Тебя в школе считать не научили?

— Неа, — ржу. — У нас была ужасная математичка. Грымза. А вот если бы у меня преподавала ты, Любовь Сексихатовна, я бы весь твой предмет выдроч… в смысле, выучил!

Люба ахает и заливается смехом:

— Пошляк! Отдай очки!

Возвращаю окуляры:

— А что мне еще остается? Кто сбежал вчера из постели и не вернулся? А я голодный, вообще-то…

— Ой!

Тишина на мгновение прикусывает пухлую нижнюю губку, а потом начинает частить:

— Прости, прости, прости! Я обычно четко придерживаюсь плана, а с этим романом сплошной косяк на косяке. То неписец, то герои живут своей жизнью, то вдохновение находит меня в самый неподходящий момент!.. И я вот тут… зато, знаешь, как много я сегодня написала! Ой, и ты голодный! А я там!.. Сделаешь кофе?..

И все это с обворожительной улыбочкой.

Ну натуральная ведьма.

Хмыкнув, ухожу на кухню и застываю в небольшом ахере.

Везде, на всех свободных поверхностях стоят тарелки с аккуратными стопками блинов.

Я даже для верности пару раз тру глаза, но небоскребы из теста никуда не исчезают.

Тонкие, ажурные с хрустящими краями.

Сворачиваю один и отправляю в рот. Вкусно!

— Люб, а нашествие блинов у нас откуда? — кричу без особой надежды быть услышанным.

Но из гостиной доносится радостное:

— Ой! Это я напекла! Мне так лучше думается, когда руки заняты. Зато можно есть их целый день!

Да уж! Ну спасибо, что не тонну каши манной наварила. Терпеть ее не могу.

Варю кофе и сервирую завтрак.

Люба приходит как раз к тому моменту, когда из чашек поднимается ароматный парок, клубничное варенье и сметана разложены по розеткам, а мое любопытство настоялось до нужной степени крепкости.

С интересом слежу, как Люба намазывает вареньем блин.

— Расскажешь, о чем роман?

Люба, сделавшая в этот момент глоток кофе, громко и надсадно закашливается.

— Ты… кха-кха… ты же сказал, что они все шлак!

Острый взгляд серых глаз проходится по моей физиономии.

— Это я просто не был знаком с их создательницей.

Моя ладонь ложится на бедро Любы, ведет по нежной коже.

— И что теперь? — выдыхает рвано, когда пальцами провожу по внутренней стороне.

— Вот… думаю, может, тебе нужна какая-то помощь? Ну… с практической частью.

Склоняюсь к лицу Любы, выдыхая в нежные губы:

— Я бы мог помочь… поделиться с тобой бесценным опытом… чисто по-дружески.

Люба распахивает глаза, замирает на секунду и потом спихивает мою ладонь с бедра, шипя:

— Больше ничем помочь не хочешь?

Обалдев от смены ее настроения, брякаю:

— Люб, у тебя ПМС, что ли?

Взвивается со стула:

— А ты как друг интересуешься, или как?

— Чо за истерика на пустом месте?

Люба демонстративно отворачивается от меня к раковине и начинает там греметь посудой.

Встаю и подхожу к ней вплотную. Обнимаю всю такую колючую и злую.

— Ну ты чего, Сексихатовна? Забыла? Я ж тупой, даже считать не умею. Объясни Демьяну, что плохого он успел сделать? Дышал не так, смотрел без обожания?

Люба продолжает греметь посудой, и я разворачиваю ее за плечи к себе лицом:

— Ну?

Прячет от меня мятежный взгляд за темными стрелами ресниц, а потом поднимает — как выстрел.

— Все так.

Ой, бля-я-ять. Началось!