Демьян

— Так ты инженер? — Леонид, пыхтя, поднимает свой край холодильника повыше.

— Мхм, — мычу, стараясь не присовокупить к этому парочку матов покрепче.

Когда Лика рассказала мне о курице-беглянке и собаке-несушке я не удержался и заржал.

В это было сложно поверить, но бульдог, обложенный яйцами, был вполне себе настоящим.

Еще и вид имел деловитый — ну, ни дать, ни взять, мамка-курица.

— И что ты предлагаешь мне сделать с этим? — кивком головы указал на психоделичный псино-яйцо-натюрморт.

— Я тут погуглила… — Лика взмахнула рукой с зажатым в ней телефоном. — Нам вполне сгодится старый холодильник! Чуть-чуть там подшаманить, и он будет работать, как инкубатор! Люба к тебе как раз за ним собиралась…

Да. Только вот занимались мы совершенно не тем.

— Мда. А почему ко мне-то? — потерев затылок, озадаченно смотрю на Станиславскую.

— Так ты ж инженер! Это же плевое дело…

Очень хотелось сделать в этот момент фейспалм, но усилием воли сдержался.

Сам ведь хотел подвиг совершить.

— Лик, а ты слышала анекдот про программиста и лампочку?

Станиславская от удивления распахнула глаза:

— Нет.

— Сколько программистов нужно, чтобы вкрутить лампочку? — задаю вопрос.

— Эм. Один?

— Ноль. Проблема на стороне «железа», — сообщаю устало.

Этот бородатый анекдот нам рассказывал еще профессор на третьем курсе.

— Так, а при чем тут ты? — пожимает плечами.

Вот именно, что не при чем.

— Я отвечаю за аппаратуру буровой установки, а не бегаю с паяльником и уж тем более не чиню холодильники.

Судя по взгляду Лики — ей как раз-таки до лампочки, какой я инженер.

— И что? Руки же у тебя не из задницы растут, — фыркает она.

Хрен поспоришь. И я сдаюсь:

— Амбал твой где?»

Холодильник пристраиваем в полупустом холле моего дома.

Почему моего?

«— Не жопься, Морозов, это во благо!» — сердито прошипела Лика на мое возмущение ее самоуправством.

— Я это… пойду, — Леонид сгребает с перил снег, оттирает ладони от ржавчины. — Анжелику Васильевну нельзя надолго одну оставлять… она же это… того.

Изображает руками живот, а я сдерживаю себя, чтобы не покрутить пальцем у виска и не обозначить, где конкретно «того» Станиславская.

Вместо этого киваю и пожимаю в ответ протянутую руку:

— Спасибо.

Через час возни с трофейным агрегатом, пылившимся у БабНюры в сарае и пережившим еще ледниковый период, признаю, что идея Станиславской была неплоха.

Вот только деталей все равно не хватает…

Запускаю пыльную пятерню в волосы и просматриваю ближайшие магазины электроники.

— Дём, можно? — тихо зовет меня Люба, и от ее голоса меня прошивает импульсом от затылка до крестца.

— Проходи.

Наблюдаю, как она снимает и вешает верхнюю одежду, и в сердце теплеет.

Все-таки пришла.

Я оставил ее в доме тетки — тихую и такую расстроенную.

И сейчас она в волнении поправляет очки на носу, трогает свои волосы, а потом просто опускает руки по швам, не зная, куда их пристроить.

Подхожу и молча сгребаю ее в охапку. Прижимаю к себе, напитывая через это прикосновение уверенностью.

Люба тут же цепляется ледяными пальцами мне в плечи, будто только и ждала этого.

Вскидывает беззащитный взгляд, и я ловлю его своим. Тону в сером беспокойном море, которое вот-вот снова прорвется наружу слезами.

И хочется пообещать ей в этот момент, что все теперь будет хорошо.

Что я решу ее проблемы. Любые. Безвозмездно.

Просто потому, что я хочу причинять добро только этой женщине, что сейчас притихла в моих руках.

Если это то самое чувство, которое делает мужиков безвольными болванами, то я смиренно говорю: «Да будет так».

Даже если Люба снова начнет сворачивать мне кровь, я уже не хочу без нее.

Могу, но не хочу.