Демьян

— Жениться тебе надо, Демьянушка.

С улыбкой смотрю на Анну Никитичну, которую все давно по привычке зовут БабНюрой.

— Зачем жениться, БабНюр? Я и один неплохо справляюсь.

Укладываю последние поленья так, чтобы ей удобно было достать, а самое кривое распускаю на щепу.

— Такой хозяйственный… рукастый! Да я б сама за тебя пошла, будь мне годков двадцать!

— Да я вас и такую возьму, БабНюр! — Смахнув пот со лба, подмигиваю ей, и она смеется.

Заливисто, легко. И правда, как девчонка.

— Да куда тебе такая старая кривая кляча? Нет, такого жеребца надо к достойной кобыле пристраивать…

— Что ж своих кобылок не сватаете?

— Окстись! — Машет суетливо ладонью и поправляет шаль. — Одни овцы у меня. Безмозглые. Там пастух нужен, чтобы эта отара не разбрелась…

Почтенная Анна Никитична разменяла уже девятый десяток, а ум и язык у нее все такие же острые.

Овцы у нее действительно есть. Но сейчас она вряд ли говорила о них.

Прибираю за собой мелкий сор, аккуратно ссыпаю щепу в небольшой лоток.

Оглядев небольшую кухоньку, у разболтанной дверцы шкафчика подтягиваю петли, выравниваю.

Здесь же меняю лампочку в плафоне. Патрон едва ли не крошится у меня в руках.

— Тут бы другой поставить, БабНюр, — киваю наверх. — Найдется патрон новый?

— А и найдется! Чего бы ему не найтись! — Анна Никитична скрывается в комнате и возвращается с небольшой коробкой.

— Глянь тут, Демьянушка…

— Мхм.

Обесточив, быстро меняю патрон.

Ну вот, другое дело.

— Принимай работу, хозяюшка!

— Ой, спасибо тебе, сынок. Руки у тебя золотые!

Некстати вспоминаю, что сегодня пришлось эти золотые руки с утра приложить к стоящему колом члену… потому что снилась мне одна зараза.

До сих пор в ушах ее горячий шепот: «Еще, еще-е-е».

Губы помнят ее вкус — та самая клубника. Под пальцами податливое сливочное тело, отзывчивое, дрожащее от удовольствия…

Сон был настолько реальный, что я едва не кончил.

Проснулся с долбящим пульсом в ушах и сводящим с ума ощущением приближающейся разрядки.

А главное, один.

И почему-то именно это мне не понравилось больше всего.

Захотелось вдруг, чтобы рядом была тонкая девичья фигурка, чтобы голова лежала на моем плече, а ладошка с аккуратными пальчиками покоилась на груди. Прямо над сердцем. И чтобы можно было безнаказанно впиваться в сочные губы, требуя повторить то, что мне приснилось.

Мда.

Какая только фантазия не придет в голову, особенно после вынужденного полугодового целибата.

Но отчего-то лезет в ту самую голову не рандомная красивая девка, а соседская девчонка, с которой в детстве мы постоянно задирали друг друга.

И хочется… хочется мне вполне определенную девушку.

И для этого даже не надо жениться.

Хмыкнув, собираю инструмент.

— А кто там приехал к Михалне? — расставляя на столе чашки и розетки с вареньем, Анна Никитична поглядывает в окно.

Стянув из тарелки пышный горячий оладий и закинув его в рот, невнятно отвечаю:

— Люв-в-а.

— Неужто Людка к матери явилась?! Ни стыда, ни совести ведь!..

— Да не-е-е, БабНюр. Не Люда. Люба. Любовь, — поправляюсь.

— Племянница, что ли?

— Мхм. Она самая.

— Это которая такая конопатая и вечно рыдала? — прищурившись, вспоминает Анна Никитична.

— Не, БабНюр. Это Анжелика Станиславская, ее подружка. Она любила поныть…

— А-а-а, Люба! Тощенькая такая, в очках! Все время за тобой бегала!

Едва не выплевываю чай.

Любка, конечно, была тощей, и с очками не расставалась… но если и носилась она с кем, так это с Ликой.

— И как она?

С ебанцой, но мне зашло.

Но вслух отвечаю дипломатично:

— Выросла.

Округлилась где надо. Язычок остренький заточила. В сны мои проникла…

Ух, я б ее… ё б ее…

Ухмыляюсь своим мыслям.

— Сто лет ее не видела, — лукавит БабНюра. — Надо будет дойти… проведать по-соседски. Может помочь чем… У Зинки там курей целый двор…

— О, нет-нет. Не нужно помогать! — качаю головой, в которую только что пришла идея.

— А чего такое? — БабНюра озадаченно теребит кисти шали, а потом ее глаза распахиваются. — Только не говори, что она из этих?!.

Из каких?

— Из сек… секс… — тьфу ты, простихоспади! — сектанток!

Ну, насчет секса не уверен.

Т и шина морозится так, будто у нее его вообще никогда не было.

А вот с остальным.

— Не, БабНюр, никаких сект!

— А чего ж тогда?

— Там все хуже…

— Да чего хуже этих нехристей может быть? — всплескивает она руками.

— Сама она все хочет делать. Помощь никакую не желает принимать.

Пожевав губами, БабНюра подпирает ладонью морщинистую щеку и тяжко вздыхает.

— Фенисимка, что ли?

Едва не заржав, как конь, киваю.

— Она самая.

— Ты гляди, что ж делается-то… Вот же бестолочь какая… — тихо бормочет БабНюра, а потом переводит взглядна меня.

— Видала я, чего они там… эти фенисимки делают. Внучка тут тоже заявила, что из этих… Волосы остригла, подмышки не бреет и зеленкой выкрасила. Мать чуть до инфаркта не довела. А младшая хвост к жо… к заднице прицепила и на руках ходит, как собака. Дурищи, простихоспади! Отец обеим ремня всыпал, вроде попустило… Но одно всё — следить надобно!

Да уж. Не знаю, что хуже.

Шиза или эти модные феминистки и квадроберы.

Шизиков хоть лечить можно, а с этими, что делать? На всех ремней не напасешься.

Хотя я вот вчера отлично ладонью дурь из одной бешеной курицы выбил.

— Мой тебе совет, Демьян! Пригляди за Любкой-то! Не дело это. Пропадет же девка! Направь как-то, подскажи…

— Не переживай, БабНюр. Все будет хорошо.

И направим, и подскажем… и терапевтических звездюлей выпишем, чтобы ни капли зеленки на коже, ни хвоста в жопе не было.

С тарелкой оладьев иду к себе. Бросаю взгляд на соседские окна.

Сама справишься, говоришь?

Ну-ну.

Где там мой топор?..