— Вот же гнида, — прошептал я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Мало ему было, что я тихо ушёл без скандала? Взял и полицию на меня натравил?

Я глянул на часы. Почти одиннадцать. Беседа с Сиволаповым заняла чуть меньше часа. До отделения минут десять пешком. Должен успеть до обеда.

Лифт остановился на моём этаже. Я заскочил в квартиру, оставил там ящик с Ядрами, захватил все бумажки с отказами от претензий, которые мы тогда подписали в музее перед моим увольнением, и спустился вниз.

В голове крутились мысли о том, как это… мелко объяснять полицейским всю эту историю с испорченным экспонатом, когда за спиной десяток спасённых жизней, закрытые Разломы и артефакты, силу которых они себе даже представить не могут. А меня будут расспрашивать про какую-то старую бумажку, которую порвала истеричка-начальница.

Отделение полиции Центрального района встретило меня привычным запахом канцелярии. Ну вот есть в таких местах что-то общее. Побывав хоть раз в одном из них, ни за что не спутаешь его ни с чем другим.

Ничего не изменилось с моего прошлого визита, когда нас с Саней и Леной таскали по допросам после инцидента на набережной. Та же серо-бежевая плитка на полу, те же слегка обшарпанные стены, та же унылая очередь у окошка дежурного.

Я подошёл к посту, назвал фамилию, показал паспорт, сказал, что меня вызвали по телефону для дачи показаний в такой-то кабинет, такой-то сотрудник. Дежурный, молодой лейтенант с сонными глазами, долго сверялся с каким-то списком, затем куда-то позвонил, покивал и, в итоге, лениво махнул рукой в сторону коридора:

— Двадцать третий кабинет, второй этаж. Старший следователь Смирнова.

Двадцать третий оказался в самом конце длинного, плохо освещённого коридора. Я постучал, выждал секунду, после чего приоткрыл дверь. Из-за стола на меня подняла взгляд женщина лет сорока с усталым лицом и короткой стрижкой. Форма сидела на ней мешковато, под глазами залегли тени.

— Здрасти, можно? Вы звонили сегодня. Радионов.

— Николай Андреевич? Проходите, присаживайтесь, — она указала на стул напротив. — Вас вызвали по заявлению директора Краеведческого музея, гражданина Кислицына Андрея Александровича.

Я сел, положил на край стола файл с документами. Смирнова мельком глянула на них, но ничего спрашивать пока не стала.

— Ознакомьтесь, — она пододвинула ко мне несколько листов.

Я пробежал глазами текст. Заявление было составлено грамотно, с привлечением юридической терминологии. Андрей Александрович обвинял меня в халатности, повлёкшей порчу культурного наследия, агрессивном поведении и оскорблении чести и достоинства коллег и начальства. Последнее звучало особенно смешно после моего утреннего «вежливого» ответа.

— Забавно, — хмыкнул я. — У нас в стране же предполагается наказание за клевету?

— Да, статья сто двадцать восемь точка один. Хотите сказать, что Андрей Александрович дал ложные показания? Ваша версия событий? — спросила Смирнова, когда я отложил бумаги. Голос у неё был ровный, без эмоций. Она явно не испытывала ко мне ни симпатии, ни антипатии — просто выполняла работу.

Я коротко, стараясь не вдаваться в излишние подробности, пересказал историю: как нашёл экспонат залитым кофе, как ворвалась Алёна Павловна, как схватилась за лист голыми руками и порвала его. Смирнова слушала молча, изредка делая пометки в компьютере. Когда я закончил, она подняла на меня взгляд.

— Свидетели происшествия есть?

— Ольга Анатольевна из научно-фондового отдела. Она видела, как Алёна Павловна держала документ без перчаток. И как порвала.

Смирнова кивнула и записала фамилию.

— Акт о вашем увольнении подписывали?

— Да. Вот, — я достал из файла и выложил на стол все бумаги, которые мы тогда оформили. Заявление по собственному желанию, соглашение об отсутствии взаимных претензий, копия приказа. — Здесь всё зафиксировано. Никаких претензий музей ко мне не имел. Уволиться мне настоятельно «порекомендовали», когда я пригрозил… то есть сказал им, что, если они решат повесить порчу на меня, то я буду жаловаться на них в трудовую.

А до меня только сейчас дошло, что секретаря Сиволапова и грымзу из музея зовут одинаково. Вот это совпадение. Понятно тогда, почему у меня к ней изначально такой негатив был. Подсознание сработало, не иначе.

Следователь взяла документы и принялась внимательно их изучать. Минуты три в кабинете стояла тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаг и далёкими звуками уличного движения за окном. Потом она подняла на меня глаза, и в них мелькнуло что-то новое.

— Вы Игрок? — спросила она, и в её голосе прозвучал искренний интерес.

Я замер от неожиданности.

— Да, — ответил я коротко, решив не врать. Всё равно проверят. — А как Вы узнали? А, случайно засунул к остальным бумагам, извините.

Я забрал договор, подписанный с Гильдией Игроков в лице Сиволапова, где было указано, что я являюсь игроком и членом гильдии.

Смирнова откинулась на спинку стула, сложила руки на груди.

— Значит, вот почему вы так спокойны, — сказала она задумчиво. — И документы все заранее приготовили. Но вот посылать человека по телефону было лишним. Он записал разговор и собирается приложить его к этому делу.

— Я был занят, — пожал я плечами. — И не обязан отвечать на звонки бывшего начальства. Да и не узнал я его, подумал, что мошенники названивают. Время такое, никому нельзя доверять. Я и про Вас сперва подумал, что мошенники звонят. Были, знаете ли, прецеденты.

— Даже так? — усмехнулась она. — Ладно, неважно. Отчасти вы правы. Скажите, Николай, а почему вы решили прийти? Могли бы проигнорировать звонок. С вашим-то статусом.

— Потому что я ничего не нарушал, и ни в чём не виноват, — ответил я спокойно. — И мне скрывать нечего. В отличие от некоторых, — добавил, кивнув на заявление директора.

Следователь хмыкнула, но ничего не сказала. Снова взяла в руки соглашение о претензиях, повертела его так и эдак.

— Грамотно составлено, — заметила она. — Нотариус делал?

— Я сам. И мой бывший директор, который подписал этот документ собственноручно. С печатью.

— Это я вижу, — она отложила бумагу. — Формально музей отказался от претензий. Но Кислицын утверждает, что не знал о произошедшем инциденте с экспонатом, а вы этим воспользовались, чтобы избежать ответственности.

Я невольно усмехнулся. Вот это поворот! Значит, они решили переиграть историю.

— Не знал? — переспросил я. — Да они обсуждали это с замами пару часов. Я же говорю, я пришёл с экскурсии, обнаружил испорченный экспонат, через две минуты в кабинет ворвалась Алёна Павловна и начала на меня наезжать и орать. Потом она схватила документ, который я в этот момент держал, голыми руками, без перчаток, и порвала его. На крик, кстати, до этого сбежались другие сотрудники. Всё происходило при свидетелях!

— Вы можете подтвердить свои слова свидетельскими показаниями?

— Ольга Анатольевна видела, как Алёна Павловна держала порванный лист без перчаток. Остальные видели только последствия, но могу попытаться найти тех, кто слышал крики.

Смирнова записала. Потом отложила ручку и тяжело вздохнула.

— Послушайте, Николай Андреевич, — сказала она негромко. — Я не знаю, как там всё было на самом деле. Но вы, как выяснилось, Игрок. Это звание сейчас даёт неоднозначный статус. Одни вами восхищаются, другие боятся и ненавидят, третьи считают, что Игроков надо ограничить жесткими рамками, так как за последнее время возникает всё больше ситуаций, когда Игроки намеренно нарушают правила, не опасаясь за последствия. Многие чиновники и правоохранительные службы до сих пор не понимают, как с вами взаимодействовать. И некоторые предпочитают старые, проверенные методы — давить авторитетом, бюрократией и пытаться подчинить силой.

— И к чему вы мне это рассказываете? — спросил я прямо.

— Я просто хочу, чтобы вы понимали: даже если вы правы, даже если у вас есть документы, процесс может затянуться. Кислицин будет настаивать на экспертизах, на опросах свидетелей, на проверке ваших показаний. У него есть ресурс и время. А у вас? Может проще будет согласиться с претензией и выплатить затребованную сумму?

Я задумался. У меня действительно не было ни времени, ни желания ввязываться в эту бюрократическую войну. Таймер «Ревущей Бездны» отсчитывал дни. Мне нужно было готовиться, качаться, исследовать Разломы, а не тратить нервы на бывшего начальника-идиота.

— Я не собираюсь ему ничего платить. Ни ему, не музею! Что меня ожидает в этом случае? — спросил я.

— Предлагать вам что-то не в моей компетенции. Но вы в праве дать показания, как и собирались. Мы можем сейчас зафиксировать вашу версию событий, приложить оригиналы всех принесённых вами документов.

— А дальше?

— Дальше пригласим тех, кого вы указали в качестве свидетелей.

— Он может на них надавить.

— Это только ваши предположения, которые ничем не доказаны. Возможно, — она сделала паузу, — после того, как Андрей Александрович узнает, что вы Игрок, он передумает.

— С чего бы?

— Вы совсем за новостями не следите? В Госдуме рассматривают законопроект о наделении Игроков частичной неприкосновенностью. Не всех, в зависимости от какого-то ранга… нам пока точно ничего не сказали.

Я посмотрел на неё с интересом. Следователь разговаривала со мной не так, как должен человек в форме, да ещё и при исполнении. Единственное, что приходило мне на ум — это влияние моей Харизмы. А может она просто не хотела ссориться с Игроком.

— Я, пожалуй, дам показания, — сказал я.

Следующие полчаса мы потратили на оформление протокола. Смирнова задавала вопросы, я отвечал, она записывала, потом давала мне читать и подписывать.

Когда последняя подпись была поставлена, она сложила бумаги в папку и протянула мне мои копии.

— Можете быть свободны, Николай Андреевич. Если будут вопросы — я вам позвоню.

— Спасибо, — сказал я, вставая. — Я так понимаю, телефон, с которого вы звонили — рабочий? Есть смысл его записать?

— Да. Заодно, сразу будет видно, что звонят не мошенники. И, Николай Андреевич, удачи вам, — ответила она неожиданно тепло. — В Разломах. Там, говорят, опасно.

— Спасибо, — усмехнулся я. — Работа такая.

Я вышел из отделения и глубоко вздохнул. Солнце висело высоко, воздух прогрелся, пахло нагретым асфальтом и выхлопными газами. Обычный городской день. Такие же обычные люди спешили по своим делам, не подозревая, что рядом с ними ходят те, кто видел другие миры и сражался с чудовищами.

Телефон в кармане завибрировал. Я посмотрел — пришло сообщение от Сани:

«Колян, ты как? Мы с Катей дома. Лена тут. Всё норм. Отписывайся, когда сможешь. Может тоже в гости придёшь?»

Я набрал короткий ответ: «Всё норм. Был в полиции по старому делу. Вечером расскажу. Рад, что Катя в порядке. Пока немного занят, сорян».

Через минуту пришёл ответ: «В полиции⁈ Опять? Блин, ну ты даёшь… Ладно, ждём вечером. Есть разговор».

Я убрал телефон и зашагал в сторону «Кристалла». Настроение было странное — смесь раздражения на бывшего начальника и удовлетворения от сделки с Сиволаповым.

Мысли снова свернули на тему того, что Игроки — это вирус. Что, если всё, что мы делаем, становимся сильнее, убиваем монстров, исследуем Разломы, это не геройство, а медленное самоубийство нас, как вида? Что, если рано или поздно каждый из Игроков превратится в такое же чудовище, как те, кого мы убиваем?

Ведь правила всегда устанавливали те, кто был сильней. Да, пока что у правительств разных стран получается сдерживать Игроков, но что будет, когда мы поднимем уровни, увеличим характеристики, прокачаем навыки? Что будут делать власть имущие, когда простое оружие перестанет представлять нам угрозу? А ведь я уверен, что такой момент настанет. У всех по-разному, но настанет.

Я вспомнил Марка в «Обсерватории». Его внезапную вспышку ярости на лучницу, его багровое лицо и вздувшиеся жилы. Он был готов убить её. Своего же соклановца. И если бы не ловушки, не мои подсказки — кто знает, чем бы закончился тот рейд.

А Глеб? Он ведь тоже когда-то был обычным Игроком. Прошёл инициацию, получил класс, начал качаться. И во что превратился? В озлобленного, мстительного урода, готового убивать ради наживы и мести. Был ли он изначально гнилым человеком, или стал таким под влиянием Разломов?

Я тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. Сейчас не время для философии. У меня есть конкретные дела, которые лучше не откладывать на потом: три Ядра (два я получил от Сиволапова, а одно моё, с того Разлома), которые нужно впитать как можно раньше, разговор с Саней, подготовка к новым рейдам. А ещё дико раздражал чёртов таймер, который тикает где-то на краю сознания.