Рене

Первый слабый крик ребенка. Но боль пока не утихла, она так сильна, что Рене все еще тонет в ней, отрезанная от остального мира, и вся дрожит. Dein Kind, — далекий и чуть взволнованный голос сестры Хельги. Ein Bub. Твой ребенок, мальчик. 15:31, 9 апреля. Запах крови и околоплодных вод перекрывает запахи пота и спирта. Запахи прежнего мира, того, где все колышется и все теплое, все цельное, уже смешиваются с запахами страдания и раны.

Сестра Хельга пеленает новорожденного, кладет его на стол, что-то ласково приговаривая, Рене понимает слово Arbeit, работа. Видит, как Хельга хлопочет рядом, но ей до этого дела нет. Теперь, когда боль ушла, ей кажется, что она больше не чувствует ничего, все поверхностно, едва задевает. Повернув голову, она во все глаза смотрит на неподвижно лежащий маленький белый сверток, еле различает крохотное пунцовое личико.

— Also, ganz fertig![25] — отвернувшись от нее, весело говорит Хельга. Берет ребенка и направляется с ним к двери.

— Можно мне? — спрашивает Рене по-французски и тянется, тянет руку, чтобы не дать ей уйти, приподнимается на постели, хочет встать.

Хельга возвращается, сияя улыбкой, nein nein nein, знаком велит ей сначала снова лечь и только потом показывает ей новорожденного. Рене подставляет ладони, Хельга кладет ей ребенка на согнутые ру­ки, vorsichtig, осторожно.

Рене прижимает к себе малыша, разворачивает чистую, белоснежную пеленку, теперь видны кровавые пятна и ребенок, влажный, красный и сморщенный, с прилипшим к голове светлым пушком. Он шевелит ручками, пальчиками. Смотрит на мать широко раскрытыми серыми глазами, и та улыбается. So perfekt, — говорит сестра Хельга, такой совершенный, как будто у совершенства могут быть различные степени, оно может быть больше или меньше. У Рене из левого глаза выкатывается слезинка, одна-единственная, и растворяется среди пота. На одной руке она держит ребенка, другой его ласкает, кожа у нее белая, как будто напудренная на фоне красной, бархатистой кожи ребенка. Сестра Хельга останавливает, убирает ее руку, будто смущенная этой лаской. Старательно прикрывает маленькое тельце белой пеленкой, аккуратно подворачивает ее снизу. Рене различает слова schlafen, спать, и Morgen, завтра. Вдруг начинает подсчитывать. Morgen um Fünf. Завтра в пять утра. И еще различает слово Stillen. Рене видит, что за окном еще совсем светло, свет отражается повсюду в белизне комнаты, ослепительный свет, и понимает, что придется ждать всю вторую половину дня, и вечер, и целую ночь, и только завтра утром она снова увидит сына. Сестра Хельга бережно забирает ребенка и, улыбаясь, его уносит.

— Zum Bad, du. А ты — купаться.

И тут же в дверях появляется другая медсестра, Ре­не ее не знает. С тележкой, на которой безупречно сложенные накрахмаленные простыни и большой таз с чистой водой.

5 Uhr. Медсестра ведет Рене в Säuglingensaal, комнату грудничков. Там везде матери, каждая берет своего ребенка. Рене поспала, но мало, и успела поплакать. Посреди ночи она проснулась, одинокая и встревоженная, в палате родильного отделения. Фантомные боли и движения, как будто ребенок все еще ворочался внутри нее, но он был далеко. Она вспомнила, как ее тошнило. Выпила воды, напилась воды и всю ее удержала. Несчастный раздутый бурдюк с водой, того гляди лопнет.

За окнами темно, пока ни намека на рассвет. Ребенок спит при свете ночника, туго завернутый в пеленку. Ротик у него приоткрыт, сомкнутые веки окрашены желтым — это от глазных капель. Личико расцарапано. Медсестра, помогая себе жестами, объясняет, что ночью он сумел вывернуться из пеленки, а новорожденные, когда они голодны или сильно плачут, царапают себе лицо. И, не дав Рене опомниться, забирает ребенка и ведет ее в соседнюю комнату, где вдоль двух стен стоят стулья, а у третьей пеленальный стол. Там уже рядком сидят матери с младенцами у груди, одни пытаются их разбудить, другие сами полусонные.

Медсестра кладет ей на руки ребенка только после того, как она усаживается.

Малыш кажется Рене мучительно хрупким. Ей больно смотреть на него, такого крохотного и слабого. Она прижимает его к себе, потом разворачивает пеленку, на нем распашонка, которую она сама ему связала. Он тут же растопыривает ручки и пальчики.

Сморщенные ладошки, разинутый ротик — он явно голоден. Ручки с растопыренными пальчиками трепещут будто крылья, глаза, еще слипшиеся, иногда открываются, и кажется, что он видит тени, потом закрываются снова.

Она вздрагивает, когда рядом со скрежетом двигают стул.

Но тут возвращается медсестра.

— Nein nein, — говорит она, потом задает Рене вопрос, которого та не понимает, и, не дожидаясь ответа, которого не будет, прикладывает ребенка к едва округлившейся груди.

Несколько мгновений сестра наблюдает, хорошо ли новорожденный берет грудь.

— Zwanzig Minuten, — говорит она, показывая на часы над дверью. — Mehr nicht.

И из дальнейшего Рене понимает, что через два­дцать минут ребенок перестает сосать, только притворяется, двадцать минут — это максимум, лучше уложиться в пятнадцать. Рене смотрит на крошечную сморщенную лапку, лежащую у нее на груди.

Ребенок сосет, она видит это по движениям его подбородка и горла. Она поглаживает пушистую головку и улыбается. Она плачет.