Правило 18: Испытай материнство

Она вышла из кухни и увидела Дона Гаммера. Красивый, надежный, он сидел за столом, что-то рисовал в своем блокноте. Он был ее путеводной звездой после смерти Джона, и она знала, что с ним она сможет пройти через все. Но в этот момент ей захотелось спрятаться. Спрятаться от всего, от Голливуда, от папарацци, от того, что теперь она не просто Мерил, а работающая мать, чьи дети будут вечно обсуждаться публично. В ее голове уже звучали голоса: «она бросила семью ради карьеры», «неужели она не может уделять детям достаточно времени?» В конце 1970-х и начале 1980-х вопрос «семья или работа» был особенно острым для работающих женщин.

Ей нужен был дом. Свой дом, подальше от суеты и грязи Нью-Йорка. Дом, где можно создать неприкосновенное убежище, защитить ребенка от посторонних глаз. Она не хотела, чтобы жизнь ее детей стала темой для желтой прессы.

Слезы навернулись на глаза, но грустно ей не было. Это были слезы осознания. Материнство, как она позже скажет, «оказывает гуманизирующее воздействие, оно обнажает главное». Она знала, что теперь будет браться только за лучшие проекты, за те, что стоят того, чтобы отвлечься ради них от детей. Быть матерью непросто, это круглосуточная работа, за которую не платят и за которую не благодарят, но она уже чувствовала эту новую, глубокую радость.

Она подошла к Дону и положила ладонь ему на плечо. Ее муж поднял глаза, и она увидела в них тихую, но надежную привязанность. Он был готов.

– Я беременна, – сказала она.

Дон улыбнулся и крепко обнял ее. И в этот момент Мерил поняла, что она не одна. Что у нее есть семья, дом, и что, несмотря на все трудности, она готова к новому, самому важному «служению» в жизни.

* * *

Сценарий «Выбора Софи» лежал у нее на коленях, и каждая страница казалась пропитанной болью. Мерил Стрип читала его, и ее сердце сжималось, а внизу живота поселилась тупая, тянущая боль.

После «Крамер против Крамера» Мерил нравилась режиссерам и зрителям в роли страдающей матери. Алан Пакула не стал долго думать и сразу предложил ей эту роль.

Читая, Мерил видела не буквы на бумаге, а невообразимые человеческие страдания. Она представляла себе Софи, которая потеряла все, что имела: мужа, детей, достоинство. Это был не просто холокост, это была трагедия отдельной души, раздавленной безжалостной машиной войны. Она была не еврейкой, а славянкой, полькой, но это не имело значения, ведь страдания не имеют национальности. Мерил с ужасом думала о том, как эта женщина смогла жить дальше после Освенцима. Что двигало ею? Что давало ей силы вставать каждое утро, улыбаться, даже любить?

Мерил представляла себе Софи, которая цеплялась за любые мелочи, чтобы выжить: за красивую одежду, за свою гордость, за воспоминания о прошлом. Она поняла, что Софи жила не для себя, а для своего сына, которого ей удалось спасти. Это была ее цель, ее оправдание, ее надежда. Но боль потери дочери была невыносимой, и Мерил поняла, что Софи живет с этой раной, как с частью себя, и эта рана никогда не затянется. Она будет жить, но жить мертвой, и ее спасение окажется лишь отсрочкой неизбежного конца.

Она прониклась симпатией к режиссеру фильма Алану Пакуле за его деликатный подход к материалу. Он не пытался выжать из трагедии дешевые эмоции, а напротив, создал атмосферу глубокого уважения к персонажам. Мерил знала, что он не будет заставлять ее использовать личную боль, как это делал Хоффман, а будет работать с ней как с равным партнером. Он был «высокоморальным» режиссером, который ценил актерскую правду, а не внешние эффекты.

Что касается партнеров, Кевина Кляйна и Питера Макникола, Мерил долго продумывала их треугольник. Кевин Кляйн будет воплощать безумную, разрушающую любовь Натана, а Питер Макникол – наивную надежду Стинго. Они станут катализаторами, они будут вызывать у Софи воспоминания, будут и поддерживать ее, и разрушать одновременно.

Тема Второй мировой войны была для Мерил особенной. Она уже играла в «Холокосте» и знала, насколько сложно рассказывать об этой трагедии. Она понимала, что это не только историческое событие, но и личная трагедия каждого, кто его пережил. На нее давила серьезная ответственность, эту историю нужно рассказывать честно, без прикрас, она должна быть абсолютно правдивой, чтобы зрители не забыли, к чему приводят ненависть и бесчеловечность.

Если бы она оказалась на месте Софи? У нее уже был сын, Генри, которому было почти три года. И на подходе была дочь Мэми. Мерил посмотрела на фотографию, где они с Доном держат на руках Генри. Ее сердце пронзила острая боль. Как можно сделать такой выбор? Разве можно выбрать одного ребенка, а другого обречь на смерть? Она не могла себе этого представить. Эта мысль была настолько чудовищной, что Мерил оттолкнула ее от себя, как если бы обожглась. Но тут же поняла, что именно эта боль и сделает роль достоверной. Именно так она сможет показать невыносимую дилемму, ад, в котором оказалась Софи.

В этот момент боль внизу живота усилилась. Она сжала зубы, закрыла глаза, и ей показалось, что она чувствует, как ее тело разрывается на части. Это была боль выбора, которая стала почти реальной в ее воображении. Она почувствовала, что, если бы ей самой пришлось выбирать, она бы не смогла. Она умерла бы на месте.

Закрыв сценарий, Мерил уже знала, что согласится на роль. Это будет самая сложная роль в ее жизни, но она также знала, что история невыносимого страдания и нечеловеческой силы Софи должна быть услышана.

* * *

Прошли годы.

Раннее утро в Коннектикуте было наполнено не тишиной и покоем, а гулом, напоминающим предстартовую подготовку космического корабля. Мерил Стрип, обладательница премий «Оскар» и всеобщего признания, в этот момент была не кинозвездой, а «диспетчером семейного хаоса».

Ее утро начиналось задолго до будильника. Стоя на кухне с чашкой кофе, она мысленно прокручивала расписание дня. Сегодня ей предстояло развезти детей в четыре разных места. Она хватала телефонную трубку, сверяясь с записями в блокноте, и ее голос приобретал командные интонации, словно она руководила сложным производственным процессом.

«Дон, ты отвечаешь за Генри, в 8:15 на тренировке по футболу. Я беру Мэми и Грейс в школу, а затем должна успеть на родительское собрание к Луизе. Няня должна прийти к одиннадцати, чтобы забрать девочек на обед», – говорила она в трубку, одновременно выуживая из холодильника завтрак для старшего сына.