Винсент

За неделю до того, как должен был состояться наш первый День социализации, мы с братьями не спали и обсуждали, какими будут юные леди. Тоже тройняшки? Сможем ли мы отличить их друг от друга? Мы, конечно, надеялись, что они будут хорошенькие, с маленькими ушами и изящными шеями, с тонкими запястьями, которые можно обхватить большим и указательным пальцами. Мы предполагали, что у них будут какие-нибудь ленточки и легкие шарфики. Заколки в форме фруктов, как у деревенских девочек. Нежные мелодичные голоса. “А груди?” – спросил Уильям. Вероятно, да, будут и груди – целых шесть штук. Голые руки и ноги – тоже голые или, например, обтянутые прозрачными чулками, которые заканчиваются чуть выше линии подола. Цветочные духи, нанесенные туда, где бьется пульс, и крошечные, украшенные бисером сумочки, внутри только носовой платок и зеркальце размером с ладонь. Босоножки на тонких ремешках, застегивающиеся на щиколотке, родинки на щеке или на виске и, может быть, россыпь веснушек. Уж точно никаких прыщей. Никакого запаха изо рта или шатающихся зубов.

Но как они будут смотреть на нас? Так, как смотрели девочки из Эшбриджа, которые всегда торопились пройти мимо? Искоса, издалека? Перешептываясь между собой? Нет, решили мы, они с радостью уделят нам внимание, потому что и мы, и они – воспитанники “Сикомор”. Они не попятятся, если мы осмелимся им улыбнуться. Они позволят нам взять их за руку и станцевать с ними в игровой комнате вальс или фокстрот, как это делают все обычные люди.

– Может быть, – сказал Лоуренс, – они сейчас лежат у себя в спальне и разговаривают о нас.

И у нас как будто засосало под ложечкой – что-то вроде голода.

Я закрыл глаза и почувствовал, как мои братья где-то рядом, почти в полной темноте, пытаются материализовать девочек из теней на синих бархатных шторах, из пятна воды на потолке.

– О чем мы будем с ними говорить? – спросил я чуть погодя.

Уильям не ответил, а Лоуренс произнес только “М-м”, прежде чем тоже провалиться в сон. Я еще немного полежал, стараясь не шевелиться и заставляя себя ни о чем не думать, но бессонница не отпускала.

Раздвинув шторы, чтобы хоть что-нибудь видеть, я полез под кровать за куском мыла и ножом, которые там спрятал. Пока что я был вполне доволен своей работой – из бледно-зеленого, пахнущего сосной бруска начала проявляться фигурка. Я положил мыло на подоконник, рядом с оленьими рогами, и принялся снимать стружку за стружкой. В лунном свете моя рука выглядела чужой, нечеловеческой, будто выросла из костяных ветвей рогов. Лезвие ножа, казалось, двигалось само по себе. Насколько мог, я вырезал тело и волосы. Браться за лицо сейчас было слишком рискованно, а спать по-прежнему не хотелось.

* * *

Когда я открыл дверь, из верхней гостиной донеслись сочные и яркие звуки трубы. Ночная мама, как обычно, сидела в своем кресле, притопывая ногой в такт тихо игравшему радио. Она вязала новое одеяло, хотя мы уже много лет в них не нуждались, в шкафах и комодах опустевших спален и так лежали десятки одеял вместе с мешочками лаванды, чтобы отпугивать моль и чешуйниц, которые на самом деле насекомые. Рядом с радиоприемником стоял старый пульт управления, он загорался, когда мы нажимали кнопки рядом с кроватями. Я провел пальцем по многочисленным рядам имен. Некоторые из них, принадлежавшие тем, кто уехал в Маргейт очень давно, были заклеены изолентой телесного цвета, чтобы сверху можно было написать новые имена. Я вспомнил, как однажды ночью мы с Уильямом проскользнули в комнату уехавшего мальчика, нажали на кнопку и выбежали оттуда, стараясь не шуметь. Лоуренс остался в постели – он сказал, что не собирается нарушать правила, поэтому мы обозвали его занудой и, прежде чем улизнуть, забросали подушками. Услышав, как Ночная мама идет по коридору и входит в пустую комнату, мы выглянули из двери, пихая друг друга локтем и хихикая до слез. Уильям поманил меня, прошептав, чтобы я подошел ближе, и я увидел Ночную маму – она стояла на коленях на полу и плакала, прижавшись щекой к подушке уехавшего мальчика, а черепаховые гребни почти выскользнули из ее распустившихся волос. У нее перехватило дыхание, когда она нас заметила, и некоторое время она молчала, а потом заговорила. Разве наши матери не делали все возможное, чтобы научить нас состраданию? Разве сострадательные люди поступают так, как мы? Нет, Ночная мама, сказал я и опустил голову, чтобы показать, как сожалею о содеянном. Но Уильям продолжал хихикать и не мог остановиться. Ведя нас обратно в постель, Ночная мама сказала, что боится за нас, и позже мы сошлись на том, что это прозвучало странно и не особенно сострадательно. Мы были уверены, что она запишет нас в “Книгу вины”, но там ничего не появилось, хотя мы проверяли каждый день в течение недели. Когда Уильям захотел снова провернуть этот трюк, я впервые в жизни сказал ему нет. Лоуренс тоже отказался. Уильям тогда очень долго дулся.

– А это одеяло для кого? – спросил я.

– Мне нужно чем-то занять руки, – ответила Ночная мама.

Одеяло было мягким и ажурным, нежно-лимонного оттенка – такое вяжут для ребенка еще до его рождения, когда не знают, мальчик будет или девочка.

Я потеребил оторвавшуюся нитку на пижаме, и Ночная мама заметила, что это очень плохая привычка и я так распущу весь шов, но я все равно продолжал ее теребить.

– Почему ты сказала министру, что найти нам новые дома – это хорошая идея? – спросил я.

– Потому что это хорошая идея. Вы будете жить в реальном мире.

– Но ты не сможешь поехать с нами.

– Нет, не смогу. – Ее лицо ничего не выражало, и она не отрывала глаз от вязания.

– И мы не попадем в Маргейт.

– Но семья намного лучше, чем Маргейт. Поверь мне.

Я насупился.

– Поверь мне.

– А эти семьи, какими они будут?

– Думаю, самые обычные люди. С добрым сердцем.

– Как на той картине над лестницей?

Мать позволяет маленькой девочке встать на стол, накрытый к чаю. Отец кладет руку на голову мальчика в платье.

– Наверное, не настолько богатые.

– А откуда мы узнаем, что им сказать?

– Для этого и существуют Дни социализации. Чтобы вы могли попрактиковаться.

– Но мы же будем практиковаться с другими детьми из “Сикомор”.

– М-м.

Радио вполголоса сообщило, что пришло время послушать Шопена, и заиграла фортепианная музыка.

– Когда придут юные леди, – спросил я, – надо будет пожать им руки?

– Пожалуй, это было бы вежливо, – сказала Ночная мама.

– И что потом?

– Ну, вы предложите им сесть. Возможно, поинтересуетесь, как они доехали. Представитесь.

– Но как же нам танцевать с ними, если мы будем сидеть?

– Вряд ли вы побежите танцевать сразу же, как только они переступят порог. Сначала вы немного пообщаетесь.

– Понятно, – сказал я. Мне показалось, что это стоит записать. – А надо говорить им, что они хорошо выглядят?

– Да.

– Даже если они не выглядят хорошо?

– Да.

– Но это же ложь.

– Иногда мы лжем из добрых побуждений.

Я кивнул – мы уже обсуждали это на уроке этики.

– И как я узнаю, какая из них моя?

– Боже мой, – сказала Ночная мама, нечаянно зацепляя спицей лимонную шерсть, – мы же не распределяем их между вами, как… как порции в День курицы. Все должно получиться само собой. Вы немного пообщаетесь, потом Дневная мама включит музыку, и ты спросишь одну из них: “Не хочешь потанцевать?” – и она ответит: “С удовольствием”, и вы пойдете танцевать. А потом ты пригласишь другую девочку и так далее.

– Если они тройняшки, как мы их различим?

– По одежде, наверное. Но я не думаю, что они тройняшки.

– А если Уильям подцепит самую красивую?

– Никто никого не подцепит.

– Он именно так и сделает.

– Я уверена, что все они будут одинаково милые. Каждая по-своему.

Я подумал, что первым делом с утра пойду в библиотеку и поищу статью “Беседа”, чтобы понять, как разговаривать с юными леди, поскольку от Ночной мамы помощи ждать не приходилось.

Ночная мама переменила позу, и я заметил, что из-под ее бедра что-то выглядывает. Что-то спрятанное в спешке.

– Что это? – сказал я.

– Что?

– То, на чем ты сидишь.

– Просто книга. Ерунда. Ничего такого.

– Почему ты сидишь на книге?

Тихая фортепианная музыка лилась, как струи дождя. Ночная мама, хмуря брови, распустила последнюю петлю.

Я, конечно, видел книги и раньше, мистер Кендрик продавал их в своем магазинчике на углу, его безвкусные витрины пестрели книгами в мягких обложках – то врачи и медсестры, то мужчины в узких брюках в окружении громадных собак. “Что это такое?” – спросил я Утреннюю маму во время нашего первого визита в деревню, и она сказала, что это дребедень, не стоящая моего внимания.

А в другой раз, когда мы с ней и Лоуренсом переходили улицу, мимо нас прошел школьник, и из его расстегнутого портфеля выпала книга. Я машинально поднял ее. Она была маленькая, легкая и изрядно потрепанная – ее явно не берегли так, как мы берегли “Книгу знаний”, – а на обложке было написано: “Конь и его мальчик”.

– Эй! – закричал школьник. – Это мое!

– Я ее не крал, – начал я, но он выхватил книгу и пнул меня по ноге.

– Даже не больно, – сказал я, и тогда он ударил в живот.

Я стиснул зубы, не желая ничего ему показывать.

– Ты и правда не чувствуешь боли, – сказал он.

Я пожал плечами.

Тогда его лицо ожесточилось.

– Урод, – прошипел он и убежал.

– Я не крал эту книгу, – сказал я Утренней маме, и она сказала, что прекрасно понимает, но все-таки не надо было ее трогать, и в любом случае в ней – да и ни в одной из книг, которые могут нам попасться в деревне, – нет ничего такого, чего нельзя было бы найти в “Книге знаний”. Как же нам повезло, подумал я тогда, что в нашем распоряжении оказались эти восемь томов и нам не нужно обращаться ни к каким другим. В какой-то степени мне было жаль людей, которым приходится покупать книги по одной, собирая свое представление о мире по крупицам.

– Почему ты сидишь на книге? – снова спросил я Ночную маму.

Она вздохнула.

– Я ее читаю. По ночам, когда вы спите.

– А что ты хочешь узнать?

– Узнать?

– Ну да, зачем ты читаешь? Что ты пытаешься выяснить?

– Чем она закончится, конечно. Что произойдет.

– Там, наверное, будет что-нибудь на “Я”. Такие вещи всегда в конце.

Ночная мама отложила свою вязальную спицу и пристально посмотрела на меня.

– Не знаю даже, смеяться или плакать, – сказала она наконец, вытащила книгу из-под себя и положила ее на колени, поверх незаконченного детского одеяльца, которое было еще слишком маленьким для настоящего ребенка, но как раз подходило по размеру для книги. Она называлась “Улисс”.

– Только между нами, хорошо?

Я кивнул. И тогда, открыв первую страницу, Ночная мама начала читать вслух.

Я никогда не слышал ничего подобного. Слова были путаными и чуждыми, как во сне. Они вплетались в мягкий ритм фортепиано, то нарастая, то затихая, – странная ночная музыка. Иногда мне даже казалось, что Ночная мама поет. Там был человек с зеркальцем и бритвой, который благословлял горы, и человек, который, кажется, убил свою мать, потому что не помолился за нее на смертном одре. Вроде бы они жили в башне, а море было великой и нежной матерью, и с башни они наблюдали за белеющей грудью волны^[6]. Я понятия не имел, что все это значит.

– Она продавалась со скидкой? – сказал я. – Или ее уценили? Прости, Ночная мама, но, по-моему, от нее никакого толку.

– Просто слушай, – сказала она. – Пусть она тебя захлестнет, как волна.

И пока она читала, внутри у меня что-то размягчалось, тревоги о юных леди улетучивались и хватка бессонницы мало-помалу слабела.

– Не нужно никому об этом рассказывать, – напомнила Ночная мама, провожая меня обратно по коридору.

Я ощупью добрался до кровати, чувствуя, как узелок Филипа Коула на лоскутном коврике впивается в подошву.

* * *

Может быть, вам время от времени снятся плохие сны, а может быть, они снятся вам почти каждую ночь. Может быть, вы предрасположены к ним по причинам, в которые не хочется вдаваться. Когда мы стали старше, такие сны начали мучить Уильяма, и я прекрасно помню, когда ему приснился первый настоящий кошмар – это было в ночь перед приездом юных леди. Под утро я проснулся от его криков во сне: Хватит! Хватит! Лоуренс тоже проснулся, буркнул: “Скажи ему, чтобы заткнулся”, потом, кряхтя, выбрался из постели и пошел в туалет, а я пошел к Уильяму. Мой брат размахивал кулаками в темноте, пытаясь ударить по чему-то несуществующему. Одеяло туго обмоталось вокруг него.

– Уильям, – прошептал я и потряс его за плечо. – Уильям, все хорошо. Проснись.

Это было грубым нарушением правил – будить мальчика, которому что-то снится.

Он вздрогнул и уставился на меня так, словно не узнавал.

– Тебе приснился кошмар, – сказал я. – Этого не было на самом деле.

Белки его глаз мерцали – бледные осколки луны, бледные паруса в черных морях.

– Я видел нож, – пробормотал он. – Кто-то бежал среди деревьев. Та самая худая девочка. Я поскользнулся в крови…

Он уставился на собственные руки, поворачивая их туда-сюда.

– Это был просто плохой сон, – сказал я, но Уильям говорил с таким ужасом, что я и сам не поверил своему подрагивающему голосу, который как раз ломался и иногда снова становился голосом ничего не понимающего маленького мальчика.

Откашлявшись, я расправил одеяло, забрался к нему в постель и обнял его.

– Этого не было. – Я прижался лбом к его затылку, чувствуя сосновый запах бледно-зеленого мыла и мягкий, теплый – его пижамы.

Дверь открылась, из коридора хлынул свет.

– Уильям? – позвала Ночная мама, и вот она уже стоит у кровати, кутаясь в свой кардиган с жемчужными пуговицами. – Лоуренс? – Она положила руку мне на плечо. – Где Винсент? И что ты здесь делаешь? Ты знаешь правила.

И я мог бы ее поправить – назвать свое имя, признаться, что разбудил Уильяма. Вместо этого, стараясь, чтобы голос меня не подвел, я сказал:

– Винсент пошел в туалет, а Уильяму приснился плохой сон, и он испугался.

– Что за плохой сон? – спросила Ночная мама. – Чего испугался?

– Там был нож, и кто-то бежал, и… и девочка, и он поскользнулся в крови.

Она замерла, потом наклонилась над кроватью, погладила Уильяма по волосам и поцеловала в лоб.

– Забудь об этом. Вы оба забудьте. Хорошо?

Она по-прежнему меня не узнавала, и я прижался к Уильяму и почувствовал, что мы дышим синхронно.

– Разве тебе не нужно записать мой сон? – пробормотал Уильям.

Доктор Роуч и его отдел особенно интересовались плохими снами – это мы знали точно.

– Нет. Нам нужно забыть его. Обещайте мне.

– Хорошо, – пробормотал Уильям, почти засыпая.

– Хорошо, – сказал я.

– Тебе нельзя здесь оставаться, Лоуренс, – напомнила она мне. – Нельзя прерывать чужие сны. Мне придется тебя записать.

Поэтому я забрался в постель Лоуренса, пожелал ей спокойной ночи и позволил поцеловать себя в лоб. Когда она ушла, я вернулся в свою постель, которая за время моего отсутствия успела остыть.

* * *

Следующее, что я помню, – это как нас разбудила Утренняя мама. Я слышал, как она произнесла имя Лоуренса, спрашивая, что ему снилось, и он сказал, что почесывал собачий загривок и перебирал пальцами жесткую шерсть, а потом сам превратился в собаку, пожирающую целую кучу мяса и закапывающую кости.

– А тебе, Уильям? – спросила она, присаживаясь на его кровать.

Я приоткрыл глаза, хотя нам и не следовало этого делать: тогда сны улетучивались.

Уильям перевернулся на другой бок, потер глаза, и его лицо сморщилось, когда он вспомнил свой плохой сон. Он издал тихий, скулящий звук.

– Я вижу…

– По-моему, ему ничего не снилось, – вмешался я. – Правда же, Уильям?

– Тсс! – шикнула на меня Утренняя мама. – Что на тебя нашло? Я жду, Уильям.

Уильям снова заскулил.

– Ты тоже собака? – спросил Лоуренс.

– Тсс! – повторила Утренняя мама.

– Я забыл, – соврал Уильям.

Рука Утренней мамы упала на страницу.

– Забыл?

– М-м.

– Но ты собирался мне что-то сказать.

– Нет, – отозвался Уильям.

– А мне кажется, что да.

Он вздохнул.

– Просто глупый кошмар. Ночная мама сказала, что я должен его забыть.

– Так и сказала? – ровным тоном спросила Утренняя мама.

– Да.

– И ты забыл?

– Да.

Она посидела на кровати Уильяма еще немного, потом подошла ко мне:

– Ты помнишь кошмар Уильяма, Винсент?

Я натянул на плечо вязаное одеяло Ночной мамы.

– Как я могу помнить, что снилось кому-то другому?

– Если он тебе рассказал, конечно.

– Он мне не рассказывал.

– Лоуренс?

– Я был в туалете.

Под ее весом одеяло так натянулось у меня на груди, что я не мог пошевелиться.

– А как насчет твоих снов, Винсент?

– Улетучились. Прости.

Это была правда.

– Понимаю. Что ж, очень жаль. Скажите мне, если вспомните их в течение дня.

– Да, Утренняя мама.

– Да, Утренняя мама.

Она дала нам лекарство – высыпала канареечно-желтые таблетки каждому на ладонь и вручила стаканы с водой. Посмотрела, как мы глотаем.

Спустившись в библиотеку, я так и не смог найти ничего о беседах. “Берцелиус”, “Бесконечность”, “Беспозвоночные”. Все без толку.

* * *

– Сюда, пожалуйста, – пригласила Дневная мама, улыбаясь своей широкой теплой улыбкой и провожая юных леди в игровую.

Мы задвинули кушетку в угол и убрали пазл “Мона Лиза” и колючий конструктор. На столе с закусками стоял запотевший графин с апельсиновым соком, тарелка с кексами-“бабочками” и еще одна – с сосисками в тесте. Для украшения каминной полки Дневная мама собрала особую икебану: торжественно устремленные вверх дельфиниумы чередовались с георгинами и полностью раскрывшимися розами, что символизировало преходящую природу бытия.

– Итак, – сказала она, – это Винсент, Лоуренс и Уильям. – Она указала на каждого из нас по очереди, мельком глядя на нашу одежду, чтобы ничего не перепутать. Лоуренс был в зеленой рубашке в клетку вроде ковбойской, Уильям – в красном жилете с поясом, я – в желтой водолазке, принадлежавшей Грэму Янгу, пока он не уехал в Маргейт. – А вы Диана, Джейн и Карен, да?

Юные леди, которые жили в приюте для девочек “Эдит Сондерс” и не были тройняшками, кивнули.

– Приятно познакомиться, – сказали они, и мы все пожали друг другу руки.

Какие же они были странные – совсем не похожие на розовощеких деревенских девочек с их пружинистыми локонами, беретами, кружевными белыми гольфами и блузами с завязками на шее. Диана носила очки, в которых ее глаза казались огромными, словно от их взгляда невозможно было спрятаться, и постоянно расчесывала сыпь на руках и лице. Пуговицы на ее кардигане были в форме медвежат. Сарафан Джейн приплюскивал ее грудь, а волосы были заплетены в длинную косу мышиного оттенка. Кожа у нее выглядела бледно-восковой, даже губы почти не имели цвета, и она то и дело прикусывала их мелкими острыми зубами. Карен оказалась толстой. К сожалению, на ней тоже была желтая водолазка.

– Вы все хорошо выглядите, – сказал я. – Присаживайтесь, пожалуйста. – Я указал им на стулья, которые мы принесли из столовой. – Как прошла дорога?

– У меня все хорошо, спасибо, – выпалила Диана.

– Мы приехали на автобусе, – сказала Джейн. – Вы когда-нибудь ездили на автобусе?

Нет, мы не ездили.

– Ты сидишь так высоко, что видно всю дорогу. Но там швыряет из стороны в сторону. На поворотах приходится держаться.

– А в крыше есть окна, – сказала Карен. – Их открывают, чтобы впустить свежий воздух. Окна рядом с сиденьями не открываются, а то высунешь голову и ее отрубит, поэтому сделали окна еще и в крыше.

– И белые эластичные чехлы на подголовниках, – добавила Джейн, – чтобы защитить сиденья от жира и грязи. Наверное, их снимают и стирают. Правда, я не знаю, насколько часто.

– Если кому отрубит голову, – подхватила Диана, – можно устроиться на работу в “Страну Грез”, как мадемуазель Иветта, живая женщина без головы.

Мы обсудили, куда пойдем в первую очередь в парке развлечений. Карен сказала, что в “Речные пещеры”, потому что их там три по цене одной: Ледяная, Венецианская и Пещера контрабандистов. Джейн возразила, что это глупый аргумент, потому что в “Стране Грез” все равно не нужно платить. Лично она бы сразу, не раздумывая, направилась к “Небесным колесам”. Диана выбрала Волшебный сад с мерцающими цветами и бабочками, с павлином, буквально сотканным из света, и с горящими на деревьях стеклянными апельсинами – если, конечно, там разрешают гулять после наступления темноты. Мы спросили у Дневной мамы, и та кивнула и сказала, что вроде бы должны, она практически уверена, что разрешают. Она поправляла тонкую салфетку, прикрывающую закуски от мух, чтобы та не размазывала крем на “бабочках”.

– У меня вопрос, – сказал Уильям. Он наклонился и дернул Карен за рукав желтой водолазки: – Это ты ходишь в одежде для мальчиков или Винсент ходит в одежде для девочек?

Диана хихикнула.

– Мне ее одолжила Утренняя мама, – ответила Карен.

– Что? – спросили одновременно Уильям и Лоуренс.

Я тоже растерялся. С чего бы Утренней маме одалживать свою одежду чужой девочке? К тому же она никогда не носила водолазки. Она носила простые хлопковые блузки, а поверх них – домашние халаты в цветочек.

– Утренняя мама, – повторила Карен, как будто разговаривала со слабоумными. – Наша мама.

– Но она наша мама, – возразил Лоуренс.

Юные леди обменялись взглядами.

– В каждом приюте есть Утренняя мама, дурачок, – сообщила Джейн.

– А, – сказали мы.

– И Дневная, и Ночная.

Мы, конечно, знали, что это правда, но почему-то было странно такое слышать.

– Они правы, в нас нет ничего уникального, – пробормотала Дневная мама, заправляя своими широкими ладонями выбившуюся волнистую прядь обратно в пучок.

– Утренняя мама сказала, что вам, возможно, будет интересно узнать происхождение названия нашего приюта, – сказала Карен. – В качестве темы для беседы.

Она подождала.

– Ну, теперь спросите, в честь кого он назван, – подсказала Диана.

– В честь кого он назван? – повторил Лоуренс.

– В честь британского генетика Эдит Ребекки Сондерс, которая в начале двадцатого века заново открыла принципы передачи наследственных признаков, а наш доктор Роуч использовал результаты ее трудов в своей новаторской работе 1920-х – 30-х годов, – объяснила Карен. После чего подтолкнула Диану локтем.

– А в честь кого назван ваш приют? – спросила Диана.

– Ну, капитан Скотт, – сказал я. – Бессмертная история? Знаете?

Юные леди не знали.

– Он пытался добраться до Южного полюса, – сказал Уильям. – Все погибли. Ездовые собаки съели пони.

– Так, – предостерегающе подала голос Дневная мама.

– Ни одна история за все годы освоения новых земель не трогала так сильно сердца всех, кто ее слышал, как история трагической экспедиции капитана Скотта к Южному полюсу, – сказал Лоуренс.

– Идиот, – буркнул Уильям.

– Вы наверняка проголодались после долгой поездки, – вмешалась Дневная мама. – Пожалуйста, угощайтесь.

– Утренняя мама сделала нам сэндвичи в дорогу, – сказала Карен. – Обычно мы едим сэндвичи с рыбным паштетом, но сегодня, по понятным причинам, она приготовила их с сыром и помидорами.

– Можно сосиску в тесте? – спросила Джейн.

– Конечно, дорогая, – сказала Дневная мама, снимая салфетку, чтобы мы могли взять себе еды.

– Что за очевидные причины? – поинтересовался Уильям, вытаскивая “бабочку” из гофрированной бумажной формы и откусывая оба крылышка сразу.

– Ну… – протянула Карен. – Она не сказала.

– А тебе, дорогая, чего хочется? – спросила Дневная мама. – Что на тебя смотрит?

– Я слежу за фигурой, – отозвалась Карен.

Уильям ухмыльнулся:

– Оно и видно. Ты явно уже довольно давно за ней не следишь.

Дневная мама торопливо подошла к нему и схватила за локоть.

– Что на тебя нашло? – прошептала она. – Извинись немедленно!

– Прости. – Он по-прежнему ухмылялся.

У Карен дрожал подбородок.

– По-моему, ты красивая, – сказал Лоуренс. – Вы все красивые.

Я уставился на ножку стула Карен, на хромированной поверхности белело засохшее пятно от яйца – остаток чьего-то давнего завтрака. Я чувствовал: что-то безнадежно испорчено.

– Кто такая Марта Эмили Филлипс? – спросила Джейн, разглядывая старинную вышивку, висевшую в углу. – “Пускай безмолвная могила тебя до срока приютит”, – прочла она. – Жутко.

– Мы думаем, это та девочка, что изображена на картине в главном холле, – ответил Лоуренс.

– Но точно мы не знаем, – прибавила Дневная мама.

– Ну, это почти наверняка так.

– Возможно, она умерла в этой самой комнате, – вставил Уильям.

– Давайте-ка повеселимся, – предложила Дневная мама.

Она подошла к радиоле и поставила пластинку – не “Петю и волка”, это было бы неуместно, а одну из своих собственных пластинок, которые она хранила у себя в комнате в северном крыле и слушала с нами в День музыки. Нам не разрешалось их трогать, она сама вынимала их из специальных конвертов, придерживая за края, и очищала от пыли с помощью красной бархатной губки, в ручке которой была спрятана маленькая щеточка для иглы. Ее нам тоже не разрешалось трогать. Сегодня Дневная мама выбрала для наших танцев пластинку Ричарда Клайдермана – фортепианную музыку, не слишком быструю и не слишком медленную. Она называлась Rêveries^[7], по-французски, потому что Ричард Клайдерман был французом, хотя по его имени так и не скажешь. На самом деле его звали Филипп Пажес, как рассказала нам однажды в День музыки Дневная мама, но он взял псевдоним для иностранной аудитории, которая, несмотря на все успехи, достигнутые после подписания Гетеборгского договора, не могла выговорить его французское имя. Дневная мама знала о Ричарде Клайдермане все. Он смотрел с конверта для пластинки ярко-голубыми глазами, золотистая челка была зачесана набок, губы чувственно приоткрыты. Рядом с ним пылал свечами канделябр.

Заиграла музыка, Дневная мама поймала мой взгляд и кивнула. Я отложил свою сосиску в тесте, стряхнул крошки с водолазки, в панике посмотрел то на одну юную леди, то на другую, то на третью и наконец выбрал Джейн.

– Не хочешь потанцевать? – спросил я, и на последнем слове мой голос стал тоненьким, как у маленького мальчика.

– Что? – пробормотала она с набитым ртом: она жевала “бабочку”.

Я протянул ей руку, и она скривилась, как будто я предложил ей носовой платок, в который только что чихнул.

– Не хочешь потанцевать?

Она закатила глаза, указала на свой рот и продолжала жевать. Я уже подумал, не сесть ли мне на место. Но тут она пожала плечами и взяла меня за руку.

– Лоуренс, Уильям, – произнесла Дневная мама, кивая в сторону Дианы и Карен.

Мы вшестером начали описывать круги по игровой, более или менее в ритм музыки Ричарда Клайдермана. Я заметил, что в покрытые тонким пушком уши Джейн вставлены жемчужные сережки, а на шее мерцают бусы, белое на белом.

– Ты двигаешься получше своих братьев.

– Я делаю ошибки, – ответил я, ощущая тепло ее лопатки сквозь ткань сарафана.

– Кто научил тебя танцевать?

– Мама.

Мы оба посмотрели на Дневную маму, которая помахивала рукой в такт музыке.

– Натуральный жемчуг – большая редкость, – сказал я, кивая на бусы Джейн. – Жемчуг, образующийся без вмешательства человека. Тысячи устриц вскрывают и выбрасывают, не найдя жемчужин, вот почему они такие дорогие.

– Ясно. – Взгляд Джейн скользнул к столу с закусками.

– Монахи в Китае, – продолжал я, – вставляли в раковины устриц миниатюрные фигурки Будды. А когда на них нарастал жемчужный слой, их продавали как природные диковинки.

– Правда?

– Да. И они вовсе не были натуральными.

– Ну почему, были. В некотором смысле.

– У тебя, наверное, культивированный жемчуг, – упорствовал я. – Выращенный с помощью человека. Он гораздо более распространен, а значит, намного дешевле. Или намного дешевле, а значит, гораздо более распространен.

Джейн впервые рассмеялась, гортанно и лукаво, и тогда она понравилась мне больше.

– На самом деле, – сказала она, понизив голос, – все еще хуже. Это псевдожемчуг.

– Псевдо?..

– Вот ты дурак. Означает “фальшивый”. По-гречески.

– А-а.

Я вгляделся в жемчужины, когда они блеснули на свету.

– Я бы никогда не догадался. Люди такие изобретательные, да?

Мимо протанцевали Лоуренс и Карен. Она говорила что-то о прохладе вечеров, о том, что лето, кажется, уже на исходе, а он улыбался ей так, словно никогда не слышал ничего более интересного.

– Уильям, пожалуйста, повыше, – окликнула Дневная мама, и Уильям переместил руку с поясницы Дианы – фактически с ее попы – на талию.

– Ты любишь читать? – спросил я.

– Если там кто-нибудь умирает, то да, – ответила Джейн.

Я не был уверен, что юной леди следует в таком признаваться, но спросил:

– Какой том твой любимый?

– “ИНА – ЛОЖ”. Там есть статья “Инквизиция” – про то, как ведьм сжигали на кострах, есть “Клады” – про пиратские сокровища, которые, по легенде, охраняют мертвецы, а главное, там есть “Краткий обзор карьер”. Я хочу стать архивариусом, и для этого нужен талант воспринимать листы бумаги, пергамента или картона как ценные вещи, а Диана хочет стать манекенщицей, то есть демонстрировать изысканные наряды опытным и придирчивым мужчинам и женщинам. А ты составил свой “Портрет личности”, чтобы понять, кем будешь работать?

– Нет, – ответил я и соврал: я составлял его уже несколько раз. Чувство долга (ты очень добросовестный или равнодушен к обязательствам?). Память (легко выучиваешь новое или многое забываешь?). Незнакомые места (мечтаешь там побывать или боишься и избегаешь их?). Надежда (ты оптимист или пессимист?). Результат мне никогда не нравился.

– Ну, загляни тогда. “ИНА – ЛОЖ”.

Я уже собирался признаться, что не очень люблю “ИНА – ЛОЖ” из-за вырванной страницы, но сдержался: мне было неловко за наш испорченный том.

– “А – ВОЛ” тоже очень интересный, – сказал я. – Там есть беркуты, а они хищники и убивают добычу, есть мумифицированная голова Иеремии Бентама под стеклянным колпаком и даже гобелен из Байё с трупами.

– М-м. Но это же просто вышивка.

– Так битва-то была. Они действительно погибли.

На несколько минут мы замолчали, и я слушал мягкое шуршание наших шагов. Я размышлял, не упомянуть ли о странной книге, которую читала Ночная мама, – о мужчинах, живущих в башне, и о белеющей груди волны, потому что там есть смерть: мать одного из этих мужчин умерла, когда он не помолился за нее на ее смертном одре, и теперь ему снится ее дыхание, веющее сыростью могильного тлена. Но нет, это должно остаться между нами, сказала Ночная мама.

Джейн закрыла глаза.

– Крошечный жемчужный Будда, созданный устрицей, – вспомнила она мои слова. – Только представь. – И тут же, прежде чем я успел ответить, шепнула: – Иногда я мечтаю сбежать.

У меня похолодело в животе, и я чуть не споткнулся о край ковра. Я боялся, что неправильно расслышал. Когда мы отошли в противоположный от Дневной мамы угол комнаты, я спросил:

– Ты о чем?

Она придвинулась ближе, ее дыхание от “бабочки” было сладким и молочным.

– Когда стемнеет, я соберу свои вещи в наволочку и украду деньги на продукты, которые хранятся в жестянке из-под печенья. Потом вылезу из окна прачечной, переберусь через стену – и нет меня.

Я вспомнил, как Уильям спросил, сможем ли мы поймать диких пони. Запрыгнуть им на спины и умчаться прочь.

Джейн смотрела на меня, ожидая ответа.

Я представил, как скачу галопом по пустоши, позволяя пони увезти меня туда, где я никогда не был, где люди могли бы относиться ко мне как к обычному человеку – как к одному из них.

– Но тогда ты не сможешь поехать в Маргейт, – сказал я. – Или попасть в семью. Смотря что получится раньше.

– Я и сама нашла бы дорогу в Маргейт. Я бы срисовала карту Англии из “Книги знаний”.

– Воровать деньги неправильно. Разве вы не говорили об этом на уроке этики?

Утренняя мама писала на доске: Что надо делать, если вы нашли на улице кошелек? Как поступает большинство людей? Что бы сделали вы?

– Это не всегда неправильно, – возразила Джейн. – Например, если это нужно, чтобы спасти чью-то жизнь.

Уильям и Диана перестали танцевать. Диана расчесывала сыпь на запястье. На ее коже выступили крошечные кровавые точки.

– Однажды у меня тоже была такая сыпь, – сказал я Джейн. – По всей груди и спине. Доктор Роуч прописал мне какой-то крем, но это не помогло, поэтому Утренняя мама дала мне вилку из набора для салата, чтобы я мог чесать те места, до которых не получается дотянуться.

– А чем же вы салат накладывали? – спросила Джейн.

– Руками.

– Что?

– Щипцами.

– А.

– Мы же не животные.

– Ну да.

– Сыпь у меня была всего несколько месяцев, – сказал я. – А теперь бессонница и небольшая слабость. А у тебя?

– Сейчас кровь часто идет из носа.

– У нас такого не было.

– Может, еще будет.

– Да. Никогда не знаешь, как поведет себя Зараза.

Она искоса посмотрела на меня со странным выражением на лице, как будто я сказал что-то удивительное.

– Ты еще не понял? – прошептала она.

– Понял что?

Но тут музыка смолкла, и Дневная мама объявила, что мы должны поменяться партнерами. Джейн пошла к Уильяму, Диана – к Лоуренсу, а Карен – ко мне, вскоре Ричард Клайдерман снова заиграл, и Карен заговорила о прохладе вечеров и о том, что лето, кажется, уже на исходе. Я кивал, но на самом деле не слушал. На рукаве Уильяма осталась кровь с запястья Дианы. Раскрывшиеся розы на каминной полке показывали свои паутинные тычинки. Понял что?

Когда музыка закончилась, Уильям спросил, можно ли выйти с юными леди в сад.

– Думаю, это было бы неплохо, – решила Дневная мама. – Сегодня прекрасная погода.

– Правда, по вечерам стало немного прохладнее, – сказала Карен.

– Верно, дорогая. Ну что ж, идите. И помните о хороших манерах, мальчики.

Она последовала за нами по коридору, но свернула в библиотеку, где взяла с полки “Книгу вины”, и я знал, что она запишет Уильяма за его слова о том, что Карен не следит за фигурой.

Мы гуськом прошли через кухню, и Лоуренс придержал заднюю дверь для юных леди, наклоняя голову, когда они проходили мимо.

– Идиот, – сказал Уильям.

Мы повели их через фруктовые деревья к грядкам, накрытым сеткой для защиты от насекомых, а потом к лавандовым клумбам, которые уже начали отцветать, но все еще приятно пахли, если провести соцветия через сжатый кулак. Наши шарики с семенами на дубах и каштанах были почти склеваны, веревочки свисали с веток, напоминая нитки, которые обматывают вокруг пальца на память. Мы объяснили, что голые участки на лужайке размечают наше поле для крикета, хотя для полноценных команд у нас не хватает народу, а доктор Роуч твердит, что он уже слишком старый, чтобы играть с нами.

– Я думаю, он скоро умрет, – сказала Джейн. – Так всегда бывает со стариками.

Мы не хотели об этом думать, но теперь, после этих слов, не могли перестать. Кто же тогда найдет лекарство от Заразы? И кто присмотрит за Синтией? Она будет в отчаянии, ее маленькое сердечко разобьется от одиночества. Мы все согласились, что Синтия заслуживает хозяина, который не умрет, и, возможно, министр что-нибудь придумает, она же, в конце концов, министр по вопросам одиночества и должна знать, как происходит переселение в другой дом, потому что собирается переселять нас. Вообще-то, сказала Джейн, со стороны доктора Роуча было безответственно заводить новую Синтию, он думал не о ее потребностях, а только о своих, и это не любовь.

– Может, нам разрешат взять ее с собой, – сказал Лоуренс. – Когда мы поедем к нашей семье.

Он бы все отдал за собственного питомца.

– Они уже нашли вам семью? – спросила Карен.

– Семья возьмет вас всех вместе? – спросила Диана.

– Спокойно, спокойно, – прервал их Уильям. – Они еще даже каталог не составили.

– Я спросила, можно ли мне поехать с Дианой, потому что мы лучшие подруги, – сказала Джейн, – но Утренняя мама ответила, что это маловероятно, большинство семей хотят только одного ребенка.

– И потом, – прибавила Диана, – даже если они выбрали определенного мальчика или девочку из каталога, они все равно могут передумать во время визита на дом. Так что тут никогда не угадаешь.

– Никогда не угадаешь, – повторила Карен.

– Но ведь существуют семьи, у которых нет детей, – сказал я. – Они могут захотеть взять сразу троих.

– Тогда их нельзя назвать семьями, – возразила Джейн.

Мы задумались.

– А как насчет домика Дневной мамы? – спросил Лоуренс. – Может быть, мы поедем туда, станем ее рабами и будем колоть орехи для ее попугая ара. И чесать за ушами ее гремучую змею.

– Только если она выиграет в “Найди мяч”, – напомнил Уильям. – Это все просто шуточки.

– Я думаю, у моей семьи будет крытый бассейн, – заявила Диана. – И, наверное, дворецкий.

– Ты умеешь плавать? – спросил я.

– Нет, но дворецкий меня научит. И цветной телевизор! У них будет такой, а может, даже два.

– А у моей будет собака, – подхватила Карен. – Вероятно, сенбернар. Они очень преданные и могут спасти хозяина от снежной лавины.

Они с Дианой захлебывались от восторженного предвкушения.

– Подождите, вы хотите уехать? – спросил Лоуренс.

– А вы нет? – удивилась Карен.

– Почему мы должны хотеть жить с чужими людьми?

– Они не будут чужими, – сказала Диана. – Они будут вашей семьей.

– Нет. Наша семья мертва. Наша настоящая семья.

– Автокатастрофа? – спросила Джейн. – Кораблекрушение? Пожар? Крушение поезда?

– Сердечный приступ, – объяснил я. – Сначала мать, а неделей позже отец.

– Это очень печально, – сказала Джейн. – Мои поднимались в горы и упали в расщелину.

– Мои разбились в машине, – сказала Диана. – Мгновенная смерть.

– Мои погибли в пожаре, – сказала Карен. – Их окружило пламя, они оказались в ловушке и выбросили меня со второго этажа, а сосед поймал.

Когда мы добрались до папоротниковых зарослей, Лоуренс показал на зеркальный шар и на то, как земля в отражении, если приглядеться, словно вздымается по краям, – слава богу, что это просто иллюзия. Певчий дрозд уселся на шар и посмотрел на нас, склоняя голову то так, то эдак, словно пытаясь понять, что мы за существа, а потом вспорхнул на сливу, где когда-то висел один из шариков с семенами, и стал клевать голую веревочку.

– Нам нужно приготовить для них еще еды. – Мой голос снова стал тоненьким, как у ребенка. – Это же доброе дело, да?

Да, согласились юные леди, это будет доброе дело, особенно учитывая, что черные дрозды и малиновки все еще гнездятся.

Джейн подобрала упавший георгин и сунула его в карман своего сарафана, что было не лучшей идеей, потому что он там засохнет и почернеет, но говорить об этом было бы невежливо.

– Вот что, – сказал Уильям, – давайте поиграем в сардинки. Винсент, ты первая сардинка, потому что от тебя воняет.

– А ты всегда такой придурок? – сказала Джейн.

Карен и Диана охнули, но Уильям только рассмеялся. Ничто и никогда его не задевало. Наверное, я хотел тоже быть таким.

Я убежал искать место, где можно спрятаться, пока все остальные закрыли глаза и под страхом смерти обещали не подглядывать. Как только они начали считать, я помчался через фруктовый сад, мимо грядок и старой теплицы с замшелыми, потрескавшимися стеклами. Нас туда не пускали, потому что все это могло рухнуть нам на голову, и я побежал дальше. У каменной стены я втиснулся за куст фуксии и услышал, как остальные разбредаются в разные стороны, выкрикивая мое имя.

– Эй, рыбка-рыбка, – звал Уильям. – Где ты, маленькая рыбка? Я иду за тобой.

Но Джейн нашла меня первой. Она раздвинула ветки и потыкала меня носком ноги, как трупик животного. Потом присоединилась ко мне.

Каменная стена холодила нам спины, и мы зажали рот ладонями, сдерживая смех и стараясь не выдать себя. Впереди над садом возвышался дом, и мне показалось, что я заметил движение в окне комнаты, которая, как я знал, принадлежала Ночной маме. Джейн постукивала то по одному, то по другому цветку фуксии в пышных балетных пачках, заставляя их танцевать. Между нами, у основания куста, один из цветков был пришпилен к земле, острый конец палки вонзился прямо в его мясистое розовое тело.

– Что это? – прошептала она.

– Мы так играем иногда. Жертвоприношение богам сада.

– И что они дают взамен?

Я никогда об этом не задумывался.

– Много капусты?

– Как-то не очень справедливо.

– Ну, наверное.

Я вытащил палку из земли и отбросил ее.

– Мы уже выросли из этой игры.

– Рыбка, рыбка, рыбка, – звал Уильям уже где-то рядом.

– Как ты думаешь, почему остальные люди нас не любят? – прошептала Джейн.

Я и сам задавался этим вопросом. Правда ли дело только в Заразе?

– Не знаю, – прошептал я в ответ. – Ты кажешься мне очень милой.

Она провела пальцем по ягодам фуксии – крошечные черные шарики, которые появились на месте опавших цветков. Оторвала одну ягоду от стебелька и протянула мне на бледной ладони:

– Слабо съесть?

– Она ядовитая?

– Конечно, нет.

Я положил шарик в рот и прожевал. Что-то лимонное и островатое. Приятное на вкус.

– По крайней мере, мне так кажется.

На долю секунды у меня свело челюсть, потом я выплюнул ягоду и принялся соскребать ногтями остатки с языка, а Джейн раскачивалась взад-вперед и беззвучно хохотала.

– Дай отдышаться, – с трудом выговорила она, хотя я ей и не мешал. – Ну у тебя и лицо! Господи!

– Просто скажи, умру я или нет.

– Умрешь, – сказала она. – Когда-нибудь.

Я чуть ее не задушил.

Но тут вспомнил.

– Что ты имела в виду, когда мы танцевали? Что я так и не понял – что именно?

– Эй, рыбка-рыбка, – позвал Уильям, подходя еще ближе.

Джейн приложила палец к губам и вжалась в куст, притиснувшись ко мне вплотную и почти оказавшись у меня на коленях. Мне снова показалось, что я заметил движение в окне Ночной мамы, кто-то смотрел сверху вниз на наше укрытие. Но Уильям уже раздвинул ветки и пристроился рядом с нами.

– Не обращайте на меня внимания, – сказал он, приобнимая Джейн за плечи.

Она прильнула губами к моему уху и прошептала так тихо, что только я мог расслышать:

– Лекарство, дурак. Оно не помогает. Мы от него и болеем.