Винсент

Мы поняли, что что-то не так, когда увидели в столовой всех трех наших матерей. Мы почти никогда не видели их вместе.

– Что случилось? Что-то с доктором Роучем? – спросил я.

Он был уже немолод и дальше не молодел – он говорил нам об этом почти при каждом визите. Он больше не мог гонять с нами мяч по саду, не мог демонстрировать свои коронные крученые подачи, пока мы ждали в конце нашего импровизированного крикетного поля с битой наготове, пытаясь предугадать его стратегию. Когда мы тянули его за рукав на улицу, он отнекивался, уверяя, что у него отказывают суставы и болит спина. Мало-помалу он покидал нас. Мы боялись того дня, когда потеряем его совсем.

– С доктором Роучем все в порядке, – сказала Утренняя мама, которая, видимо, припудрила лицо: ее веснушки стали бледнее. – Более того, он приедет в самое ближайшее время.

У доктора не было причин навещать нас снова так скоро. Наши симптомы ведь прошли. Легкая бессонница, остаточные синяки и слабость. Изредка тошнота. Ничего тревожного.

– У нас потрясающие новости, мальчики, – объявила Дневная мама. – После обеда мы ждем очень важного гостя. Член кабинета министров, представьте себе.

Правда, восторга ее лицо не выражало. Как и лицо Ночной мамы, которая смотрела на остывающие на решетке тосты.

– Новое правительство хочет внести изменения в жизнь приютов “Сикомор”, – сказала Утренняя мама. – Для нас большая честь, что министр решила посетить именно наш приют и посмотреть, как он устроен.

– Какие изменения? – спросил я.

– Да всякие. – Утренняя мама наклонилась, чтобы стереть полоску на зеленом линолеуме. – Думаю, она расскажет нам все в подробностях, когда будет здесь.

– То есть министр – женщина? – спросил Уильям.

– А почему бы министру не быть женщиной? – отозвалась Утренняя мама. – Вспомни Жанну д’Арк.

Она читала нам статьи из “Книги знаний”, и ее глаза сияли, когда она рассказывала, как Жанна, дева-героиня, облаченная в доспехи, под развевающимся знаменем Франции с золотыми лилиями повела воодушевленную армию освобождать город-крепость Орлеан.

– И наш новый премьер-министр тоже женщина, – продолжала она. – И к тому же дочь простого учителя. Великолепный пример для подражания.

– Возможно, и ее сожгут на костре, – пробормотала Ночная мама.

Утренняя мама бросила на нее свирепый взгляд.

– Она собирается провести масштабные реформы. Лично я настроена очень оптимистично. Очень.

– Я не думаю, что таким, как мы… – начала Дневная мама и замолчала.

Ночная мама поправила кусочек тоста, который криво лежал на решетке.

– Нам надо кланяться? – спросил Лоуренс.

– Что? – переспросила Утренняя мама.

– Мы должны кланяться министру?

– Боже упаси, она же не королева! – воскликнула Дневная мама; она обожала королевскую семью и вырезала их фотографии из “Женского мира”.

Ее взгляд мечтательно затуманился, и я подумал, что она, наверное, представляет, как к нам с визитом приезжает королева или бедная тоскующая принцесса Маргарет – ее любимица, которая очень старалась скрыть свою тоску, но все равно можно было догадаться.

Дневная мама вздохнула.

– Мне нужно закончить икебану, – сказала она и пошла в сад, чтобы срезать несколько веток ивы для композиции, которая выразила бы противоречие между роскошью и простотой с помощью умелого использования негативного пространства.

– Ну а теперь ешьте, – велела Утренняя мама.

Тосты совсем остыли, как и яичница, но нам нельзя было оставлять на тарелках ни кусочка и нельзя было жаловаться. Некоторым детям вообще нечего есть. Некоторые дети никогда в жизни не видели яичницы. Мы должны понимать, как нам повезло.

– Если им вообще нечего есть, – спросил Уильям, – как они еще живы?

– Они и не живы, – ответила Утренняя мама. – Они умерли от голода.

– Меня тошнит, – пожаловался Лоуренс.

– Нет уж, – заявила она.

Время от времени Лоуренса рвало из-за Заразы, но по ее тону мы поняли, что сегодня тошнота запрещается.

В два часа нас отправили наверх переодеться в наши лучшие рубашки, и Лоуренс надел зеленую, Уильям – красную, а я – желтую. Мы смочили водой непослушные вихры и подстригли ногти маникюрными ножницами, которые детям не игрушка. Потом спустились вниз, потрогали крылья грифона на удачу и отправились ждать в оружейную. Дневная мама поправляла кисточки на подушках и заново протирала от пыли фарфоровых лошадок, хотя они в этом и не нуждались. Одна сторона филодендрона была пышнее, чем другая – просто на нее попадало больше света, так работает фотосинтез, – поэтому, протерев каждый лист, Дневная мама развернула филодендрон лучшей стороной к ситцевому дивану, где должна была сидеть министр. В ее волосах сверкала заколка со стразами.

Мы вздрогнули, услышав, как по недавно разровненному гравию подъездной дорожки заскрипели колеса, но, конечно, это была не министр – как бы она проехала в закрытые ворота?

Дневная мама подбежала к окну.

– Ложная тревога, это доктор Роуч. (Что имело смысл, потому что у него был свой ключ.) Успокойтесь, – обратилась она к нам. Ее большое круглое лицо раскраснелось, а взгляд то и дело устремлялся к окну.

– Добрый день, – сказал доктор Роуч, сверкнув золотыми запонками, когда прикрывал рукой рот, и подавил зевок. Он только что вернулся со встречи со своими коллегами-врачами в Потсдаме, пояснил он, летел ночным рейсом, поэтому надеется, что мы его извиним. Он явно казался более подавленным, чем обычно.

– Вы нашли лекарство? – спросил Лоуренс. – В Потсдаме?

– Мы работаем над этим, – ответил доктор Роуч.

Он сел в обитое дамасской тканью кресло, Синтия устроилась у его ног. Обычно он сидел на ситцевом диване, но кто-то, видимо, сказал ему, что это место нужно оставить для министра, или он сам догадался. Он достал из кармана пакетик с мармеладками – молочными зубами, нашими любимыми, потому что они выглядели совсем как настоящие челюсти, – и положил их на каминную полку рядом с фарфоровой кобылой.

– На потом, – сказал он. – Если вы будете хорошими крольчатами.

Мы запротестовали, когда Дневная мама забрала их, но она возразила, что министр не обрадуется пакетику с зубами, и мы согласились, что, пожалуй, и правда.

Без десяти три Утренняя мама направилась к воротам. Нам было видно ее издалека: она приглаживала волосы, поправляла свое лучшее платье, поглядывала на часы. Без пяти три она прижалась лицом к кованой решетке и выглянула на дорогу. Наступило три часа, потом десять минут четвертого, потом четверть, и, наверное, министр решила не приезжать, наверное, она в итоге выбрала другой приют с детьми получше. Наконец в половине четвертого появилась черная машина, и Утренняя мама распахнула ворота и жестом указала дорогу к дому, хотя это и не требовалось. Потом она снова заперла ворота и поспешила за машиной, скользя по гравию в туфлях на каблуках, которых мы раньше не видели.

Министр оказалась меньше ростом, чем мы ожидали, мы возвышались над ней, и мне показалось, что она вздрогнула, пожимая нам с братьями руки. У нее были всевидящие голубые глаза и коротко, без затей подстриженные темно-русые волосы, а к лацкану ее пиджака была приколота брошь: парящий в воздухе ангел в струящихся одеждах с двумя спящими младенцами на руках.

– Садитесь, пожалуйста, – сказала Утренняя мама не совсем своим голосом.

Она указала на ситцевый диван, где сидели мы, но министр, должно быть, не поняла, чего от нее хотят, потому что устроилась в другом дамасском кресле, откуда не было даже видно филодендрона.

Утренняя мама поколебалась, будто хотела все-таки предложить министру пересесть на диван. Потом взяла себя в руки и спросила:

– Не хотите ли что-нибудь выпить?

Она налила министру чашку чая, добавив молоко в последнюю очередь.

– Некоторые люди считают правильным начинать с молока, – сказала она. – Но это заблуждение. Еще в восемнадцатом веке гончар Джозайя Спод, родившийся в нищете, начал изготавливать тонкий костяной фарфор. Кстати, этот фарфор на самом деле делается из костей коров и другого травоядного скота, которых растят на убой. Мясо срезают и продают на корм, а кости тщательно очищают и нагревают до тысячи с лишним градусов для стерилизации, чтобы все остатки мяса сгорели. После этого кости измельчаются в золу. В общем, фарфор Спода оказался таким прочным, что выдерживал температуру кипятка, поэтому богачи, те, кто мог себе его позволить, сначала наливали чай, а менее состоятельным людям с дешевыми глиняными чашками, трескавшимися от жара, приходилось сначала наливать молоко.

Последовало недолгое молчание.

– Как интересно, – сказала министр.

– И между прочим, – продолжала Утренняя мама, переворачивая блюдце, чтобы показать клеймо производителя, – у меня в руках как раз сподовский костяной фарфор.

– Ну надо же, – сказала министр.

– Сахару?

– Если можно.

Утренняя мама взяла кусочек сахара серебряными щипцами в форме птичьих когтей и опустила его в чай, который выплеснулся на блюдце.

– О боже. – Она покраснела до корней волос, что было видно даже сквозь пудру.

– Ничего, ничего, – отозвалась министр.

– Как прошла ваша поездка? – спросила Дневная мама.

– Вполне неплохо, как только мы съехали с трассы.

– Ах, эта трасса, – сказала Дневная мама, как будто ездила по ней регулярно и знала все ее недостатки.

– Ужасные заторы в окрестностях Чизика, – вмешался доктор Роуч. – Вам надо попросить премьер-министра что-нибудь с этим сделать.

Я думал, он шутит, но его лицо было каменным.

– Она, безусловно, не оставит дорожный вопрос без внимания, – сказала министр. – Прошу прощения, что я так опоздала.

– Пустяки, – отмахнулась Утренняя мама.

– Вы могли бы поехать вместе, – вставил Уильям. – Это сэкономило бы время.

– М-м, – только и ответила министр.

Дневная мама кивнула в сторону аккуратных сэндвичей на многоярусной подставке для торта:

– Наши мальчики сами собирали кресс-салат.

– Они нам очень помогают, – добавила Утренняя мама, протягивая министру тарелку. – Попробуете пирожное с помадкой?

Только Ночная мама молчала. Я то и дело поглядывал на нее и не мог отделаться от мысли, что она вот-вот расплачется, но, возможно, так казалось просто потому, что я не привык видеть ее днем и не знал, как меняется ее лицо при естественном освещении.

Министр съела одно пирожное и половину сэндвича. Дневная мама пыталась уговорить ее попробовать кекс “данди” – она специально украсила его узорами из миндаля, и я знал, как ей обидно видеть, что к нему даже не притронулись, – но министр уверяла, что не может больше съесть ни кусочка, каким бы вкусным он ни выглядел. Поскольку она все время на виду у публики, сказала она, надо следить за фигурой. Она даже прикрыла тарелку рукой, словно защищаясь от попытки подсунуть ей кекс.

– О ней пишут в газетах, – сказала Утренняя мама Дневной. – Ее показывают по телевизору. Но вы, безусловно, прекрасно выглядите, госпожа министр, – добавила она. – Очень элегантно.

– А вы когда-нибудь встречались с принцессой Маргарет? – спросила Дневная мама и пощупала заколку со стразами, проверяя, на месте ли она.

Утренняя мама свирепо покосилась на нее.

– Только один раз, на приеме в саду, – ответила министр.

– И что она сказала?

– Она сказала, что, кажется, сейчас пойдет дождь и это досадно.

– Конечно, – согласилась Дневная мама, – она же привыкла к прекрасной погоде на тропическом острове Мюстик, где она укрывается от своей тоски.

Утренняя мама раздраженно прикрыла глаза.

Доктор Роуч съел три куска кекса, что было очень любезно с его стороны, хотя он по-прежнему был не в духе.

– Итак, – начала наконец министр, – думаю, вам всем интересна цель моего визита. – Она повернулась ко мне и моим братьям и натянуто улыбнулась. – Мальчики, вы, наверное, слышали от своих… своих матерей, что премьер-министр хочет внести некоторые изменения в работу приютов, да?

Да, кивнули мы, потому что наши рты все еще были набиты едой. Пальцы были липкими, но мы знали, что облизывать их нельзя.

– Вот и началось, – проворчал доктор Роуч.

Рука министра потянулась к броши на лацкане пиджака и принялась теребить свисавшую с нее тонкую цепочку.

– С момента своего вступления в должность в мае премьер-министр стремится улучшить положение наших граждан. Она знает, что многие британцы ощущают бессилие – они считают, что некогда великая нация сдает позиции и уже поздно что-то менять. Но это не так. Мы богаты природными ресурсами – углем, нефтью, сельскохозяйственными угодьями, газом. А еще мы богаты человеческими ресурсами. – Она сделала паузу. Видимо, заметила, что мы потеряли нить беседы. – Наша партия выступает в поддержку семьи, и мы знаем, что многим трудно накопить на первоначальный взнос по ипотеке. Налоговые послабления помогут тысячам семей приобрести жилье, а еще – поскольку субсидирование строительства нового муниципального дома обходится гораздо дороже, чем предоставление льгот покупателям, – мы ожидаем существенной экономии для британского налогоплательщика.

Она замолчала, снова потеребила брошь.

– Однако такие учреждения, как приюты “Сикомор”, обходятся британскому налогоплательщику в круглую сумму. Содержать их затратно, а территория и здания, которые они занимают, имеют большую ценность, и когда в каждом живет всего лишь горстка воспитанников… Ну, вы понимаете, к чему я.

– Да, – пробормотали мы, хотя понятия не имели, к чему она.

– Ясно как белый день, – сказал доктор Роуч.

– А кто это? – спросил Лоуренс, которого пока еще не стошнило. – Британский налогоплательщик? Может, если премьер-министр поговорит с ним…

– Эм, нет, налогоплательщик – это не один человек.

– Мы изучали налогообложение, – вмешалась Утренняя мама. – Правда, Лоуренс? Пошлины на импорт, соляной налог, налог на окна, Хлебные законы, налог на наследство – все это у нас было. Я приношу свои извинения, госпожа министр. Пожалуйста, продолжайте.

– В общем, премьер-министр предлагает использовать приюты, то есть сами здания и территорию, более рационально, а воспитанников, – она улыбнулась нам троим, – интегрировать в общество и найти им новые дома.

Доктор Роуч поджал губы.

– Прошу прощения? – переспросила Утренняя мама.

– Новые дома? – повторил я.

– Совершенно верно. – Теперь министр радостно улыбалась. – Новые.

– Значит, мы больше не будем здесь жить?

– Мы устроим вас в хорошие дома, – сказала министр таким тоном, словно речь шла о раздаче щенят. – Разве вам не хотелось бы иметь настоящих родителей, настоящую семью? Разве вы не мечтали об этом?

– А как же Маргейт? – спросил Уильям.

– Они уже часть семьи, – возразил доктор Роуч. – У них уже есть дом.

– Тем не менее, – энергично продолжала министр, – таково предложение премьер-министра. И конечно, все случится не сразу, у вас есть несколько месяцев, чтобы осмыслить этот шаг. А мы в это время будем проводить Дни социализации с одним из приютов для девочек.

Доктор Роуч фыркнул.

– Что такое День социализации? – спросил Лоуренс.

– Это возможность для вас пообщаться с другими подростками – точнее, с юными леди. Вы сможете попрактиковаться в светском общении, хороших манерах и так далее. Теперь, – продолжала она, не дав никому и слова сказать, – нам нужно составить каталог доступных детей, чтобы потенциальные родители могли его изучить, а после этого, думаю, организуем визиты на дом и подберем подходящую семью.

– Но это дело всей моей жизни, – напомнил доктор. – На прошлой неделе я предельно ясно сообщил об этом премьер-министру. – Прядь серебристых волос упала ему на лоб, и он отбросил ее. – Я десятилетиями жертвовал вам миллионы, причем не только вашему кабинету, и вот чем вы мне отплатили. Сначала предыдущее правительство свернуло заселение новых детей в приюты. Теперь вы хотите полностью мой проект закрыть! И исключить из всех новых программ!

– Тем не менее, – повторила министр.

– А лекарства? Они не могут просто перестать их принимать! Кто будет за этим следить?

– Мы решим эту проблему.

– А если кто-то подхватит от нас Заразу? – спросил я. – Или мы от нее умрем?

Никто не ответил. Дневная мама прижимала руку к груди, а Утренняя явно была настроена уже не очень оптимистично.

– Вы хоть понимаете, насколько ценны эти мальчики? – воскликнул доктор. Потом взглянул на нас и оборвал себя. Он собирался прибавить что-то еще, но промолчал.

– Да, я понимаю, насколько они ценны.

Какое-то время все молчали. Синтия вздрагивала и ворчала во сне, за чем-то гоняясь, на что-то охотясь.

– А что будет с нами? – спросила Утренняя мама, не поднимая глаз.

– Мы постараемся найти подходящую работу для всех воспитателей.

– Для всех матерей.

– Да, матерей.

На пирожное с помадкой села муха. Никто ее не согнал.

– Но… они поедут с нами, – сказал я.

Министр покачала головой:

– Нет, в каждой одобренной семье уже будет мать, настоящая мать. Поверьте, так будет лучше для всех. Вы даже не вспомните свое прошлое здесь.

– А эти семьи, они живут в Маргейте? – спросил Уильям.

– О чем ты?

Тут заговорила Ночная мама:

– Я думаю, это хорошая идея. Для них это новое начало. Новый шанс.

– Вот-вот, видите? – подхватила министр.

– Не понимаю, – пробормотал доктор Роуч, и я был озадачен не меньше его. Она же любила нас. Она нас любила.

Дневная мама в отчаянии сжала руки.

– Давайте мы с мальчиками покажем вам дом, и вы увидите, как вдумчиво и рачительно мы ведем хозяйство.

– Вы правда думаете, что грядки и пара поделок что-то изменят? – спросил доктор Роуч. – Они уже приняли решение. Вопрос закрыт.

– Все равно, – сказала Дневная мама.

* * *

На кухне мы показали министру ящик, где хранили разглаженную фольгу, вымытую и готовую к повторному употреблению, открыли морозилку и показали кубики лимонного сока от больного горла, а также обрезки моркови и сельдерея, которые мы отваривали вместе с костями для бульона. Дневная мама совсем забыла, что убрала в кладовку пакетик с мармеладными челюстями, и поспешила объяснить, что это редкое угощение от доктора Роуча, а каждому иногда нужно немного радости, чтобы почувствовать себя особенным, – но мы ни в коем случае не питаемся сладостями целыми днями. Наша жизнь не состоит из пирожных с помадкой и сподовского фарфора. Вот простое печенье. Вот щербатые, но вполне еще пригодные тарелки. Вот грибы, собранные в лесу. Вот кресс-салат, который вы уже пробовали в сэндвиче. А там, на плите, банка с говяжьим жиром, его можно намазывать на тосты, а если жарить на нем картошку, она будет более хрустящей. В игровой комнате есть пазл “Мона Лиза” и колючий конструктор – нам не нужно больше игрушек, этих вполне хватает, – а также кушетка на тот случай, когда мы плохо себя чувствуем, с вязаным одеялом от Ночной мамы и полосатой простыней, которую Дневная мама заштопала, потому что она еще может послужить, и радиола, чтобы слушать “Петю и волка”. В столовой – банки с вареньем, сваренным Дневной мамой из собственных слив и абрикосов, и подогреватели блюд, но мы ими больше не пользуемся, потому что нас осталось только трое и это было бы лишней тратой электричества. В главном холле – икебана, сделанная из того, что нашлось в саду.

– Как мило, – сказала министр, проводя пальцем по веточке ивы.

– Это икебана, – пояснил я. – Японское искусство.

– Да-да.

– Она выражает противоречие между роскошью и простотой с помощью умелого использования негативного пространства, – сообщил Лоуренс.

– Правда?

– В “Женском мире” была статья об этом, – сказала Дневная мама. – Я не японка.

– Ну да.

– А там библиотека, где мальчики занимаются. – Дневная мама махнула рукой дальше по коридору.

– Любовь японцев к прекрасному в природе и искусстве, представляющаяся их врожденным свойством, разительно контрастирует с тем, как безжалостно они ведут войны и как хладнокровно совершают жестокости, – сказал я.

Я просто цитировал “Книгу знаний”, статью под названием “Художественный гений странного народа”, но Дневная мама бросила на меня сердитый взгляд, и я понял, что ляпнул что-то не то.

Не успели мы переступить порог библиотеки, как Лоуренса вырвало прямо в банку с цветными карандашами. Уильям рассмеялся. Министр побледнела.

– Боже мой. – Дневная мама схватила Лоуренса за локоть и вывела его прочь. – Уильям, – позвала она, – прибери, пожалуйста.

Уильям скорчил недовольную гримасу и пошел за тряпкой.

Мы с министром остались вдвоем.

– Библиотека, значит? – спросила министр, скользя по комнате своими всевидящими голубыми глазами. Она отошла к противоположной стене, делая вид, что ее интересует классная доска, но я почему-то чувствовал, что ей не по себе.

– Да, библиотека. – Я указал на декоративную козу на подоконнике: – Это мы сделали на День рукоделия. Декоративная коза.

– Но где же книги?

– Вот здесь, – сказал я, подходя к ней, чтобы показать “Книгу знаний”, стоящую на полке рядом. – У нас полный комплект томов. Тут описано все, что существует в мире. Видите, она начинается на А и заканчивается на Ящур. Все-все. А если чего-то здесь нет, значит, оно не важно.

– Понятно, – сказала она, наблюдая за мной. Придвинулась чуть ближе и положила ладонь на корешок “ФУС – Я”, словно успокаивая маленького зверька.

– Только вот в “ИНА – ЛОЖ” не хватает страницы 504, и это очень обидно, – сказал я.

– Очень обидно, – согласилась министр.

Я нашел то самое место. Видимо, кто-то вырвал страницу, объяснил я, какой-то непослушный мальчик, который плохо себя вел. Наши матери исправили положение как могли, закрасив соответствующую запись в “Предметном указателе”, чтобы не создавать путаницы.

– Понятно, – опять сказала она. – А это? – И указала на нижние полки.

– Это наши мечты, а вон то – наши преступления.

– Ах да, я слышала… Можно? – хотя уже открывала “Книгу вины”, чтобы прочитать, какие ужасные вещи мы совершили.

Лоуренс выплюнул пюре из пастернака, хотя Утренняя мама старалась и готовила для нас полезное блюдо. Я толкнул Уильяма на лестнице, когда он не хотел меня пропускать, и он мог упасть и сломать себе шею, пусть на этот раз и обошлось. Уильям ударил Лоуренса, когда мы играли в Карла I, и Уильям был Карлом I, а Лоуренс – палачом в маске. Уильям изуродовал портрет семьи, которая первой жила в этом доме, приклеив даме в розовато-лиловом шелковом платье усы из туалетной бумаги. И вот министр уже отлистывает страницы назад, во времена, когда здесь жили другие мальчики. Марк Браун выдернул коврик из-под Дэвида Коллинза, и тот разбил себе голову о кафельную плитку. Грэм Янг подложил сброшенную кожу гадюки в резиновый сапог брата. Майкл Льюис поймал лесного жаворонка и отрезал ему лапки. Колин Райт засунул палец другого мальчика в клюв грифона на столбе, и мальчик поранил палец (столб не пострадал). Ужасные поступки, некрасивые поступки, занесенные в книгу, чтобы никто их не забыл. Я краснел даже за преступления, совершенные не мной. На бумаге они выглядели еще хуже, как будто не остались в прошлом, а происходили снова и снова.

– А это? – спросила министр и взяла в руки альбом с фотографиями, датированный 1972 годом, когда нам было по шесть лет. – Это ты?

– Нет, это Лоуренс. Он только что научился ездить на велосипеде.

Я наклонился к ней и услышал ее дыхание, частое и поверхностное.

– А это кто?

Я посмотрел на фотографию улыбающегося мальчика, который держал крикетную биту и указывал на большой круглый синяк у себя на колене.

– Я не помню его имя, – сказал я, – но, по-моему, доктор Роуч только что вывел его из игры по правилу НПК. Это означает “Нога перед калиткой”^[5].

– Вот как, – сказала она.

Я стоял так близко, что мог разглядеть все детали ее броши – ангела в струящемся одеянии со спящими младенцами на руках. Я видел резной пояс на талии ангела, развевающиеся пряди волос за спиной, ногти на босых ногах, очертания тела под платьем.

– Очень красивая, правда? – тихо произнесла министр.

– Очень, – сказал я.

– И это сделано из раковины. Посмотри, мастер вырезал волосы в темном верхнем слое, а для всего остального тела ушел вглубь, до белого слоя.

– Да, – сказал я. Я никогда не видел такой броши. – Кто это?

– Нюкта, греческая богиня ночи.

Мы такого не проходили, и я ее не знал.

– А дети?

– Ее сыновья, Гипнос и Танатос.

Я вгляделся в крошечную цепочку, свисавшую с одного края, и булавку, прикреплявшую цепочку к лацкану.

– А это для чего?

– На случай, если основная булавка сломается, чтобы я не потеряла брошь.

– А она когда-нибудь ломалась?

– Вообще нет.

Я подошел еще ближе.

– Сделана из раковины?

– Из настоящей раковины. Такое украшение называется камея.

Я снял с полки восьмой том “Книги знаний” (“Предметный указатель”), поискал нужное слово – “Камелия”, “Камелот”, “Камерун”, “Камея” – и обратился к статье в “ИНА – ЛОЖ”.

– Ювелирное украшение из полудрагоценного камня, кости или морской раковины с резным рельефным изображением, – прочитал я вслух. – Искусство изготовления камей достигло своего расцвета в I веке нашей эры… пришло в упадок с концом Римской империи и заново обрело популярность только в эпоху Возрождения… Но после конца XVIII века камеи почти не изготавливали, поскольку их легко подделать, и искусство приобрело дурную славу. Сегодня его практикуют очень мало.

– Не думаю, что моя поддельная.

– Я уверен, что нет, – сказал я. Но как это можно было определить? – Она из Маргейта?

– Из Маргейта?

– Мы туда уезжаем, когда выздоравливаем.

Министр смотрела непонимающе.

– Там находится Большой приют. С витражами из виноградных лоз. И рыбами с разинутыми ртами.

– С рыбами, – повторила она.

– У них там делают всякие вещи из раковин.

– А. Но я не знаю, – призналась она, недоуменно хмурясь. – Эта брошь принадлежала моей бабушке, матери она никогда не нравилась, поэтому и перешла ко мне. Моя мать не слишком-то добрая женщина. Не думаю, что она вообще хотела детей, – то есть знаю, что не хотела, она много раз об этом говорила. Да, она недобрая. Но иногда мы любим тех, кто к нам недобр.

Я коснулся пальцем прохладной, отполированной поверхности броши. Потрогал складки платья. Изгибы перьев. Еле-еле, почти неуловимо я чувствовал чужую дрожь.