Нэнси

– Я ведь не ваше чудо, – сказала Нэнси. – Я ваша копия.

* * *

– Ты появилась у нас, потому что мы тебя любим, – отозвалась мать.

– Я не появлялась у вас. Вы подкупили сотрудника лаборатории, чтобы он создал меня. Что вы использовали? Расческу Нэнси? Те фрагменты, которые от нее остались?

– Что? – пролепетала мать.

– Мы не могли потерять тебя, солнышко, – сказал отец. – Не тогда, когда появилась возможность тебя вернуть.

– Ее, а не меня, – отрезала Нэнси. – Что вы использовали?

– Мы не считаем тебя копией. – Он обнял ее за плечи. – Ты наша Нэнси. Та же самая девочка. До последней клетки.

– Не прикасайся ко мне.

– Пожалуйста, – взмолилась мать, начиная всхлипывать. – Пожалуйста.

– Скажите мне, что вы использовали. Из чего я сделана.

Отец посмотрел на мать, которая поколебалась, потом кивнула.

– Мы отдали им ее молочные зубы, – сказал он.

Нэнси встала с дивана в пленочном чехле:

– Я пойду прогуляюсь.

– Одна? – спросил отец.

– Да.

– Но там льет как из ведра, – возразила мать.

– Знаю.

– Нам пойти с тобой?

– Нет, спасибо.

– Ты надолго?

– Когда вернусь, тогда и вернусь.

Нэнси захлопнула за собой дверь и зашагала по дорожке к воротам. Она чувствовала, как кровь пульсирует в теле, а мышцы поют при каждом шаге. За изгородью, в тупике, стояли другие невысокие дома: коричневый и красный кирпич, штукатурка с каменной крошкой, тюль, линии кустарников – и какими они были красивыми. Какими красивыми были блестящие водостоки. Опавшие листья цвета дубленой кожи. Забытые футбольные мячи, трещины на тротуаре, далекие линии электропередач, крупные капли дождя, барабанившие по зонту Нэнси, уличные фонари, которые в сумерках превратятся в маяки. Из окна за ней наблюдал мужчина, но его лицо осталось каменным, даже когда она помахала ему. Из дома напротив вышла женщина, чтобы поставить на порог пустые молочные бутылки, а потом, заметив Нэнси, поспешила обратно. На одну из дорожек у дома въехала машина, из нее выбралась девочка чуть младше Нэнси и уже хотела поздороваться, как вмешалась ее мать:

– Кэти, о чем мы с тобой говорили?

Но девочка подбежала к Нэнси:

– Тебе нравится играть в классики?

– Я… я не знаю, – ответила Нэнси.

– У тебя красивые волосы.

– Спасибо.

Девочка втиснулась под зонт и потрогала кончики ее убранных в хвостик волос.

– Я королева классиков. Я научу тебя, если хочешь.

– Кэти, – позвала мать девочки, – ты простудишься.

– Приходи на выходных.

– Хорошо, – сказала Нэнси.

Она шла дальше, люди в проезжавших мимо машинах смотрели на нее, колеса разбрызгивали воду, и та принимала фантастические формы: то веер из страусиных перьев, то плавники выпрыгивающих из луж рыб. Нэнси махала каждой машине, некоторые водители махали в ответ, и вот она уже бежит по улице, держа зонт на плече и черпая им воздух. Может, она не вернется домой до глубокой ночи. Поищет рощу, чтобы там побродить, или речку, чтобы искупаться. Может, еще раз поймает попутку – на этот раз до Редхэмптона, где погуляет по деревне в натуральную величину. Будет идти по железнодорожным путям и стучать в двери незнакомцев.

Ничто не причинит ей вреда. Она сделана из зубов, и она разгрызет весь мир. Винсент

Когда Лоуренсу исполнилось четырнадцать, он сбежал. Полицейские, по их словам, искали его несколько недель, но не нашли ни следа. Мы должны принять, что такова воля Божья, сказала мисс Рим, и, возможно, у Него есть особый замысел для Лоуренса, который откроется в свое время. И мы ждали. Год, другой.

Потом министр – Сильвия – рассказала, что он связался с дурной компанией в Лондоне, живет на улицах и промышляет грабежами, чтобы покупать героин. Я сказал, что это абсурд и не может быть правдой: он терпеть не может иглы. Она ответила, что ей очень жаль.

На протяжении многих лет я неоднократно приезжал в город и пытался найти его под мостами и в парках, в переулках и в подворотнях, всматриваясь в лица отверженных в поисках своего отражения – но он исчез. Растворился в воздухе. Пропал.

Я твердил себе, что в конце концов он смог переломить судьбу. Что он стал волонтером в Королевском обществе защиты животных, а потом выучился на ветеринара. Открыл практику где-то в глуши и может вылечить любое животное без единого слова, вправляя переломы, зашивая раны и вырезая опухоли своими добрыми руками. У него красивая жена и полный дом собак, повторял я себе.

Все эти вещи – брак, полноценное образование, приличная работа – к тому времени уже становились для нас доступными. Если копия получала официальное свидетельство о рождении, в теории для нее открывались все двери, даже если на практике графы Отец: неизвестен и Мать: неизвестна выдавали ее происхождение. Нэнси устроилась в модный бутик, а я сумел выучиться на библиотекаря. В каждой комнате нашей квартиры я поставил стеллажи для книг, в том числе вокруг пианино Нэнси в гостиной, – она шутила, что такими темпами нам придется спать в кладовке.

– Может, он все-таки выкарабкался, – сказал я ей.

– Кто знает, – отозвалась она.

Но Уильям, который в тот день был у нас в гостях, ткнул меня в бок:

– Спорим, он занимается всяким непотребством ради денег? – Он изобразил, как держит нечто в кулаке и сосет.

– Кто знает, – повторил я.

– Ты-то знаешь.

Время от времени он появлялся у нас без предупреждения, приходя только затем, чтобы сказать какую-нибудь гадость.

– Не боишься, что Винсент на тебя набросится? – спросил он однажды Нэнси. – Знаешь, как говорят? Кровь берет свое.

– Он не его отец, – ответила она.

Я прилагал все усилия, чтобы не напоминать Пауэлла, – очки, гладко выбритое лицо, никаких пышных кудрей, – а Нэнси, в свою очередь, осветляла волосы и носила короткую стрижку. Нас ни разу не узнали, несмотря на фотографии, которые появлялись в газетах и на телевидении, и мы были благодарны за это.

– Но он в точности такой же, – усмехнулся Уильям. – До последней клетки.

Потом он ушел, и Нэнси, как обычно, сказала: наверное, нам больше не стоит с ним видеться, и я, как обычно, сказал: наверное.

Но я ждал его визитов. Я тосковал по прошлому. Мне снился “Капитан Скотт” – потертый паркет, блеск зеркального шара, синие бархатные шторы, пыльные и полуистлевшие. Деревянные крылья грифона, отполированные сотнями рук. Мне снился и Лоуренс: он тщетно пытался заговорить со мной, обвинить меня, и его рот зиял безмолвной подземной рекой, уносившей меня к морю. Да, в глубине души я знал, что Лидделлы причинят ему боль, и да, я мог бы отпустить Уильяма – но тогда я бы его потерял. Доказывает ли это, что я способен на великое зло? Или на великую жертву, на великую любовь?

Нэнси говорила, что ей снится ее улица. Она бежит по Белгрейв-клоуз, воздуха не хватает, гравий цепляется за подошвы. Подъездная дорожка трескается, дом, отделанный декоративной штукатуркой, превращается в каменистый пляж, который захлестывает сильный прилив, все вокруг твердое, ужасно твердое, и мой отец медленно едет мимо на ржавой машине, а в багажнике что-то глухо стучит.

Что касается наших матерей, я слышал, что они брались за любую работу, какую только могли найти: уборщицы, официантки, водители такси. Однажды в кинотеатре мне показалось, что я вижу Ночную маму – настоящую Ночную маму. Она купила билет и пачку жевательных конфет и направилась в зал, а я последовал за ней и сел сзади. Я смотрел, как она снимает зимнее пальто и протирает очки. Перед тем как погас свет, я тронул ее за плечо, и она чуть не подпрыгнула от неожиданности.

– Это я, – сказал я. – Винсент.

Но она пробормотала: “Извините”, и, хотя голос у нее был тот же, я понял, что она меня не узнает. Тем не менее я остался в зале, надеясь, что она одумается и вспомнит меня. Я почти не следил за сюжетом фильма. Очертания ее головы маячили передо мной, как воспоминание, как тень воспоминания. В конце сеанса, когда я снова поймал ее взгляд, она повторила: “Извините”, и я понял, что это не Ночная мама, а просто ее копия.

* * *

Я решился поехать в Маргейт, только когда услышал о выставке. Мы с Нэнси сели в поезд, который повез нас мимо залитых солнечным светом полей жнивья, мимо рядов сухих стеблей, убегающих за горизонт. Мы остановились в старом городе, в минуте ходьбы от музея, где вся улица была увешана афишами выставки.

– Готов? – спросила Нэнси, зашнуровывая ботинки.

– Можно не сразу туда, – сказал я.

Она бросила на меня свой фирменный взгляд, но взяла под руку, и мы пошли в другом направлении.

Сначала мы отправились в “Страну Грез”, где пахло карамелью и прогорклым маслом, а деревянные горки содрогались под оглушительные вопли пассажиров. Нэнси подцепила крюком резиновую уточку и выиграла плюшевого медведя с кривой пастью, а я попробовал свои силы с молотом, который едва мог удержать в руках. Это был последний день сезона, и аттракционы уже закрывались. Мы покатались на автодроме, так плохо справляясь с рулем, что машины нас вообще не слушались, и с визгом проехались на горках. На окраине парка мы нашли старые клетки, где когда-то держали львов. Они оказались очень тесными, животным там было не развернуться. Но где же “Куин Мэри” с дымящими трубами? Где карусель с большим белым лебедем? Где Волшебный сад с электрическими подснежниками и стеклянными апельсинами на деревьях? Где попугаи на велосипедах? Бродячие динозавры?

Женщина, стоявшая в очереди за хот-догами, подслушала наш разговор.

– Их уже много лет как убрали, – пояснила она.

Она была с мальчиком, видимо внуком, который тянул ее за рукав и повторял, что ужасно хочет есть.

Продавец хот-догов тоже нас услышал.

– Лучше держаться от них подальше, – сказал он женщине. – Это те, кто остался от “Проекта Сикомор”. Весь сезон здесь толкутся, ищут то, чего нет.

– А, – пробормотала женщина.

Она неловко улыбнулась нам, крепко сжала ладонь внука и спросила, будет ли он кетчуп.

Прежде чем уйти, мы остановились у стеклянного ящика, внутри которого сидела фигура в тюрбане – предсказатель Золтар с приклеенной бородой и хрустальным шаром из плафона от лампы. Мы знали, что он ненастоящий, но все равно оба вздрогнули, когда он пошевелился и заговорил, прося денег и обещая предсказать нашу судьбу. Я бросил монету, и он провозгласил:

– Золтар, великий цыган, сейчас поделится с тобой древней мудростью на счастье.

Вскоре из прорези появилась карточка, я оторвал ее и прочитал предсказание, набранное расплывшимся шрифтом: Раскрой конверт жизни, и мечты твои сбудутся, тебе хватит смелости воплотить их, так что не страшись грядущего. Любовь вокруг сильна, и кто-то особенный рядом. Потом выползла еще одна карточка, и еще – кажется, в невидимом механизме что-то заклинило. Мы продолжали отрывать карточки и читать: Ты прирожденный счастливчик, и удача всюду следует за тобой, и: Остерегайся лживых масок – иные люди носят их, чтобы стать привлекательней, и: Дорога к счастью прямо перед тобой, пока не перестали успевать за предсказаниями, водоворотом ложащимися к нашим ногам. Нэнси веселилась, но я оттащил ее в сторону, боясь, что нам попадет.

В Ракушечном гроте я купил ей фигурку из ракушек в складчатой юбке из морских гребешков, в капоре из сердцевидки и с нарисованными на лице из каури черными точками глаз. Продавщица посоветовала нам попробовать один трюк: если прошептать свой секрет в стену под куполом, он будет слышен по всему Извилистому проходу. Говорить можно что угодно, заверила нас она, все равно сезон кончился и здесь никого нет, кроме призраков.

– Она же пошутила? – прошептала Нэнси, когда мы направились к лестнице.

– Просто байка для туристов, – сказал я.

Мы двинулись вниз, воздух стал холоднее, и вот мы оказались под землей, одни в глухом полумраке.

– Все в порядке? – спросил я Нэнси, зная, что она не любит замкнутые пространства.

– Я же сказала, что пойду с тобой. – Она взяла меня за руку.

Стены сплошь покрывали морские гребешки и сердцевидки, морские улитки, мидии и устрицы – четыре с половиной миллиона раковин, вмурованных в известковые туннели. У меня перехватило дыхание, когда что-то прошмыгнуло мимо моей ноги, но это была всего лишь полосатая кошка, почти незаметная на фоне пестрой мозаики. Раковины были все в пыли – слишком хрупкие, чтобы их можно было почистить, – и с годами выцвели, став белыми, как зубы, и серыми, как кости. Нам очень хотелось к ним прикоснуться, но мы удержались, потому что это было запрещено, хотя посетители все равно их трогали: кое-где стены блестели. Мы водили пальцами по воздуху, повторяя узоры, которые смутно угадывали в темноте: матка, якорь, дерево, змея, заходящее солнце, скелет. Возможно, грот действительно символизировал путешествие души через рождение, жизнь и смерть к новой жизни среди звезд, как утверждалось в “Книге знаний”.

– Ты его таким себе представлял? – спросила Нэнси, и я сказал, что нет, но все равно это было красиво.

Кое-где в известковом растворе остались следы от выпавших раковин, похожие на окаменелости. Мы стояли под куполом и смотрели на светящийся диск неба высоко над головой, и каждый дюйм изогнутого свода был украшен белыми и серыми кольцами. Нэнси осталась на месте, а я пошел дальше по Извилистому проходу, и когда она прошептала что-то в стену, я услышал ее призрачный голос, который передавали раковины, заполняющие пространство между нами, словно множество ртов. Ты не виноват. Не виноват. Голос Нэнси, сказал я себе. Нэнси. Но я задержался там на пару минут, закрыл глаза, прислушался, и в моей голове зазвучал другой голос – детский, но в то же время взрослый, отделенный от меня десятилетиями: Иногда я мечтаю сбежать.

В последнем зале – Алтарной палате – мы увидели богато украшенный постамент и арочную нишу, вырубленную в стене. Для свечей? Для жертвоприношений? Мы полюбовались луной, звездами, заходящим солнцем. Я снова прислушался, но различил только собственное дыхание.

После обеда мы пошли прогуляться по набережной – мимо автоматов с мигающими огоньками и механическими клешнями, которые на несколько секунд вылавливали и тут же роняли призы, мимо павильона, где Т. С. Элиот когда-то смотрел на воду и писал о том, как связывает ничего с ничем^[13], – и тут я увидел его. Наверное, я ахнул или издал еще какой-то звук, потому что Нэнси спросила:

– Что такое?

– Большой приют, – сказал я, указывая в ту сторону.

Это действительно был он – по крайней мере, это было здание из брошюры. Те же сине-белые навесы, те же окна, из которых открывался вид на широкий залив. На входной двери тот же витраж с изображением рыбы с разинутым ртом и золотистых виноградных лоз. И на мгновение я подумал: там все дети. Все, кто вылечился от Заразы и сел в фургон с легким рюкзаком за спиной. Фрэнк Харрис, нарисовавший для меня дельфинарий, которого тоже давным-давно нет, и братья Картер – или, может, братья Коннор, – нацарапавшие свои инициалы на плинтусе… и Джейн с ее длинной косой и сверкающим на шее искусственным жемчугом.

Но дом выглядел заброшенным, стекла треснули, навесы были грязными и рваными. Витражная рыба задыхалась. Ярко-зеленая птица села на подоконник и оглядела меня блестящим черным глазом, прежде чем упорхнуть. Попугай? Откуда-то улетел и одичал. Мне показалось, что я вижу тени в заливе, движущиеся под водой облака пепла. Ветряные турбины вдалеке махали своими белыми крыльями.

– Нам пора в музей, – сказала Нэнси.

Да, у нас оставалось мало времени. Мы вернулись в старый город и нашли нужное место – несколько тесных зальчиков в здании бывшего полицейского участка. Волонтер за стойкой спросил, имеем ли мы какое-либо личное отношение к теме выставки.

– Да? Нет? Предпочитаете не отвечать? – Он занес ручку над бланком. – Это только для статистических целей, – добавил он, когда мы переглянулись.

– Нет, – ответили мы хором.

Мы знали, что он нам не поверил.

Сначала мы осмотрели маленькую курортную коллекцию: фотографии конкурса “Мисс Маргейт”, на которых женщины в купальниках и на каблуках выстроились в ряд; Панч и Джуди, застывшие куклы без кукловодов, смотрящие на нас из своего фургончика; косой и кривоногий фанерный ослик; спасательный круг. Мы высунули головы в отверстия стенда с изображением безликой парочки на пляже, и волонтер нас сфотографировал. В серванте стояли чашки с подписью Сувенир из Маргейта, тарелки, расписанные прибрежными видами, и изящные фарфоровые туфельки с хрупкими цветами.

– Правда, красивые? – сказала Нэнси, и я кивнул, но мы пришли не за этим.

Наконец мы добрались до камер.

– Можете войти, – улыбнулся волонтер и открыл первую дверь. – Мы вас не запрем.

Помещение было крошечным, и мы с Нэнси, стоя плечом к плечу, спиной к дверной решетке, стали читать таблички на кирпичной стене.

Приюты “Сикомор” были основаны после Второй мировой войны для размещения копий, выращенных в рамках “Проекта Сикомор” сэра Аластера Роуча. Эти индивиды, задействованные в испытаниях препаратов для детей, первоначально создавались из генетического материала абортированных и мертворожденных младенцев, но более поздние поколения произошли от преступников. В связи с этим за ними строго следили на предмет выявления ранних признаков нежелательного поведения, особенно когда выяснилось, что копии могут наследовать “генетические воспоминания” о преступлениях доноров, чаще всего в форме снов. Чтобы предотвратить совершение аналогичных преступлений, все сны записывались, как и все проявления насилия, нечестности или жестокости.

Я вспомнил, как Утренняя мама трогала каждого из нас за плечо, чтобы разбудить, с “Книгой снов” на коленях. Синие бархатные шторы, все в пыли.

Расположенные на окраинах маленьких городов и деревень по всей Британии, приюты “Сикомор” изолировали поздние поколения копий от обычных людей: в то время считалось, что эта мера обеспечит безопасность местных жителей. В 1971 году, ввиду отсутствия явных доказательств успеха Проекта, правительство приостановило создание новых поколений. Однако Роучу разрешили продолжить работу с оставшимися индивидами, включая исследования памяти, наследуемых черт характера и истоков зла.

Самим копиям не раскрывали их происхождение и предназначение, чтобы это знание не сказалось на их развитии, но в 1978 году слабеющее правительство меньшинства разрешило детям из “Сикомор” ходить по поручениям в близлежащие деревни. Некоторые местные жители, нарушая закон, сообщили детям правду, и в результате этих разоблачений отдельные копии проявили серьезную физическую агрессию. Однако статистический анализ показывает, что в среднем копии совершали гораздо меньше насильственных действий, чем любая обычная популяция.

После закрытия приютов в 1979 году всплыли факты негуманного обращения с их обитателями. Многие погибли в результате применения экспериментальных препаратов, которые давали им воспитательницы – “матери” – под руководством Роуча. Его этическая позиция, в те годы разделявшаяся большинством, заключалась в том, что этими детьми можно пожертвовать ради общего блага, хотя количество успешных методов лечения, разработанных в результате испытаний, ничтожно мало. В последние годы отдельные ученые заявляют, что Роуч с растущей одержимостью устранял индивидов, считавшихся опасными, и что сменявшие друг друга правительства закрывали глаза на эту “выбраковку”, поскольку получали от него щедрые пожертвования. Самой шокирующей стала новость, что неизвестное число детей из “Сикомор” было уничтожено в газовых фургонах – фургонах, куда они садились добровольно, веря, что их ждет новая счастливая жизнь здесь, в Маргейте.

Картеры или Конноры, которые оставили на плинтусе нацарапанные инициалы.

Фрэнк Харрис, который нарисовал для меня дельфинарий и сказал, что скоро настанет моя очередь.

Джейн.

Обычные люди ничего не знали об этой вопиющей практике. Внимание к проблеме привлекла неустанная работа бывшего министра Сильвии Далтон, десятилетиями боровшейся за права копий, – это решение стоило ей политической карьеры. Теперь, в 2019 году, копии могут голосовать, владеть собственностью, получать образование и иметь британский паспорт. Они могут вступать в брак, и не только между собой. Они могут претендовать на любую работу, хотя многие работодатели по-прежнему находят повод отказать им в трудоустройстве. К сожалению, несмотря на закрытие приютов и отмену последующей клинической программы, копии по-прежнему сталкиваются с предубеждениями, и может пройти еще много лет, прежде чем общественное мнение изменится. Настоящая выставка призвана ускорить этот процесс, пролив свет на позорный период в новейшей истории нашей страны, вся правда о котором скрывалась от обычных людей. Для тех же, кто с гордостью называет Маргейт своим домом, это еще и попытка стереть позорное клеймо, несправедливо запятнавшее наш прекрасный город.

– Все в порядке? – прошептала Нэнси.

Я кивнул и прочитал крошечную сноску внизу таблички: В возрасте девяноста трех лет сэр Аластер Роуч скончался во сне в своем доме в Буэнос-Айресе, рядом с ним был его щенок фокстерьера по кличке Синтия.

Мы перешли в следующую камеру, где две женщины рассматривали книгу, выставленную в витрине. Я узнал картинку на открытой странице: “Бессмертная история капитана Скотта” из “Книги знаний”. “Пойду пройдусь. Может быть, вернусь не скоро”, – сказал капитан Л. Э. Г. Отс, участник последней антарктической экспедиции капитана Скотта. И он, и его товарищи знали, что он обрекает себя на верную смерть, когда он покинул палатку и вышел в бушующую снежную бурю. Под картинкой – “Предметный указатель” с развернутой картой мира. Два российских полуострова. Две Новые Зеландии.

– И они ведь думали, что в каких-то устаревших детских энциклопедиях собраны все знания мира, – фыркнула одна из женщин.

– Если в этом долго убеждать… – начала другая.

Первая покачала головой:

– Нет, они просто не блещут умом. Я всегда думала, что это побочный эффект копирования. Нельзя идти поперек природы.

– А Кевин из “Олди” очень приятный.

– Он тележки расставляет, Кэрол. И ему под шестьдесят. – Она постучала себя по виску: – Полудурочные они, все до единого.

– Ивонн! Теперь нельзя так говорить. – Но она хихикнула.

Я заглянул в другую витрину в камере, где тоже стояла книга. Книга, написанная от руки. 27 мая 1975 года. Фиона Кинг: Я в дельфинарии в Маргейте, опускаю руки в воду, и ко мне подплывает Резвач. Я даю ему рыбку, и он говорит: “Спасибо, Фиона, ты очень добрая”. Я спрашиваю, откуда он знает мое имя, и он отвечает: “Мы тебя помним”, но я здесь вроде раньше не бывала. Тимоти Симпсон: Я пытаюсь найти что-то в “Книге знаний”, но страницы выпадают, когда я их касаюсь, и я знаю, что меня накажут, хотя я и не хотел ничего портить.

– Ты только послушай, – сказала Ивонн, читая через мое плечо. – “Эндрю Рейнольдс: Маленькая девочка спрашивает, не хочу ли я поиграть, я соглашаюсь, и она бросает мне мяч. Только это не мяч, а рыбья голова, ее глаза смотрят на меня, а потом она говорит: «Это все ты виноват», и я смотрю на девочку, а у нее нет головы”. – Она передернулась. – Жуть какая.

– Этим он обрек себя на поездку в фургоне, – сказала Кэрол, указывая на табличку над витриной. – Эндрю Рейнольдсу было десять лет, когда он пересказал этот кошмар своей воспитательнице. За последние два месяца страшный сон приснился ему в пятый раз, и это решило его судьбу: воспитательницы заменили экспериментальные препараты на плацебо. Когда он “выздоровел”, его отравили газом в фургоне, пообещав, что этот фургон отвезет его в Маргейт, где он будет жить в Большом приюте с остальными уехавшими детьми и гулять в “Стране Грез” сколько пожелает.

– Ну, а я что тебе говорила? – спросила Ивонн. – Надо быть совсем тупым, чтобы на это купиться.

– Жаль, что они зачем-то приплели сюда Маргейт.

– Ей-богу, я бы с радостью придушила того, кто это придумал, – вздохнула Ивонн. – Цены на недвижимость рухнули. “Страна Грез” уже много лет как загибается. Кто знает, оправимся ли мы когда-нибудь.

Они двинулись дальше.

– Подождем здесь, – прошептала Нэнси. – Пусть они пройдут вперед.

Мы молча читали чьи-то старые сны, и сверху за нами следила камера наблюдения. Нэнси косилась на низкий потолок, на тесные стены, ее дыхание стало поверхностным и частым.

– Тебе нужно выйти? – спросил я.

Она покачала головой.

– Я сказала, что пойду с тобой, и я иду с тобой.

Мы переходили из одной камеры в другую, рассматривая экспонаты в витринах: выцветшую игру “Лудо”, модель ракеты в чешуйках ржавчины, джемпер ручной вязки с пришитой к вороту биркой Энн Робинсон. На стенах фотографии: доктор Роуч держит на руках трех одинаковых младенцев, доктор Роуч показывает матери, как делать укол в плечо мальчика. Дети клеят коллажи из крышек от молочных бутылок и опавших листьев. Дети прыгают “звездочками” в саду. Через стену было слышно, как женщины комментируют экспонаты:

– Позор нации, фу-ты ну-ты! Какой пафос!

Женщина-волонтер в последней камере сидела у витрины и читала. Ей было, наверное, под семьдесят, и она подняла голову, когда мы вошли: карие глаза цвета желудя, волнистые седые волосы подколоты черепаховыми гребнями. Я сразу узнал ее и подумал: это точно сон. Я чувствовал, что она смотрит, как я иду к витрине, и шел я не по холодным каменным плитам, а по песку, мокрому песку. Холодное небо нависало надо мной, давя на макушку, и перья морской птицы, заскорузлые от соли, щекотали спину. Передо мной была широкая водная гладь, подернутая пеплом. Я коснулся пальцами поверхности. Стекло. Да, стекло, а под стеклом – еще одна книга, “Книга вины”. Я искал свое имя, потому что знал, что оно должно быть там, но видел только имена других провинившихся детей из другого приюта. 25 августа 1979 года. Лиза Шоу: украла деньги из кошелька Утренней мамы, чтобы купить сигареты. 26 августа 1979 года. Сандра Эдвардс: пыталась устроить пожар в собственной комнате. 28 августа 1979 года. Памела Холл: подбросила дохлую муху в еду другой девочке. Все плохие поступки записаны, зафиксированы. 1 сентября 1979 года. Элисон Хьюз: укусила Дневную маму. И в самый низ страницы втиснута последняя запись. 4 сентября 1979 года. Джейн Уайт: подговорила мальчика из “Капитана Скотта” перестать принимать лекарства.

Я замер, вспомнив, как Утренняя мама нашла мои спрятанные таблетки. Уильям тогда ляпнул, что это Джейн сказала мне, будто бы от них мы болеем.

Но Уильям знал только потому, что я ему рассказал.

Так что Утренняя мама узнала только из-за меня.

Утренняя мама повторяла ее имя, Джейн, Джейн, припрятывая на будущее.

И вот оно, ее имя и ее преступление, и я понял: это последняя запись про Джейн – та, что отправила ее в Маргейт.

На меня разом обрушились все плохие поступки, которые я совершил. Все те случаи, когда я выгораживал Уильяма, находил для него оправдания. Отрицал, что он наступил Синтии на лапу. Убеждал Карен, что она ему нравится, что на том пикнике в лесу он просто ошибся, его немного занесло. Уговаривал Лоуренса поехать к Лидделлам вместо Уильяма, хотя у меня было тягостное предчувствие на их счет, ужасное предчувствие.

Ты не можешь винить себя, все эти годы твердила Нэнси. Но я знал, что это неправда. Я знал.

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног, и вот Нэнси уже подхватывает меня за правую руку, а волонтер – за левую, повторяя: Винсент, Винсент, она знала мое имя, она узнала меня, хотя я очень старался стать непохожим на своего отца. Присядь, Винсент, говорила она, подводя меня к своему стулу, и это была Ночная мама, настоящая Ночная мама, постаревшая на сорок лет, но все та же. Через коридор, в другой камере, две женщины пронзительно смеялись над чем-то, что показалось им забавным. Дай мне посмотреть на тебя, сказала Ночная мама, и ее пальцы, легкие, как мотыльки, коснулись моего плеча.

– Я нашел страницу, которую ты оставила в коробке с пазлом, – сказал я.

Она покачала головой:

– Я должна была сделать больше. Проявить больше мужества.

– Куда ты пропала?

– Меня посадили в тюрьму. Десять лет.

– Даже после закрытия приютов?

– Суды не спешили восстанавливать справедливость.

– Мне жаль, мне так жаль…

– Я была вашей матерью, – сказала она прерывающимся голосом. – Я должна была уберечь вас. Всех вас.

Она стояла передо мной на коленях, вглядываясь в мое лицо. Я накрыл ее руку своей.

Со стороны входа донеслось: мы закрываемся.

* * *

В старом городе мы нашли кафе – был уже вечер, и я страшно проголодался. Ночная мама – Фрэнсис – сказала, что хочет заплатить. Как только я расправился с бургером, она подозвала официанта, настояла, чтобы я заказал что-нибудь еще, и наблюдала за тем, как я ем. В итоге мы просидели там несколько часов.

После этого мы втроем спустились к воде, где лодки косо сидели на обнажившемся во время отлива берегу, черном, как деготь. В воздухе стоял запах ила и соли – едкий, гнилостный, – и к нему примешивалось зловоние крошечных морских животных, разлагающихся на песке. Позади часовая башня сияла ракушечной белизной в последних лучах заходящего солнца. Пляж был пуст. Ваши отпуска кончились. Вы вернулись в свои дома – вы, обычные люди, те, кто ничего не знал. Не было ни полосатых зонтов, ни осликов, ни зарытых в песок мальчиков – но впереди, на краю набережной, стоял смотровой бинокль. Ночная мама протянула мне монету.

Сначала я видел только синюю муть, которая с равным успехом могла быть и морем, и небом. Я направил бинокль на сувенирные лавки и пиццерии, на бронзовых дельфинов, обвивающих фонари, на залы игровых автоматов, где люди могли попытать удачи. Мимо проплывали силуэты, но я их не различал.

Я повернулся в другую сторону и стал смотреть на водную гладь, уходящую в бесконечность, на набегающие волны, на охряный песок, на расплывающийся мол справа от меня. Чайки кружили в небе и пикировали вниз, что-то всплывало на поверхность воды и опять исчезало. Чуть поодаль, там, где вода становилась глубже, клубились тени, принимая смутно знакомые очертания.

Потом время вышло.

Мы пошли по пляжу на запад, задевая ногами обломки мела, которые море обточило, превратив в причудливые кости. Мы огибали спутанные клубки черных водорослей, похожие на инициалы, на недописанные слова. Фасад “Страны Грез” в осенних сумерках был цвета корицы. Вверху желтые буквы, словно вырезанные из заходящего солнца, складывались в слово ТАНЦЫ. Мы говорили о прошлом, будто все еще могли его изменить. Мы готовы были идти так до самого утра. А позади море стирало наши следы, выплескивало на берег свои тайны и снова уносило прочь.