Винсент

Когда вечером машина высадила нас у “Капитана Скотта”, навстречу никто не вышел. Сначала мы думали, что придется позвать кого-то из матерей, чтобы они открыли ворота, но те распахнулись сами, когда мы их толкнули, и мы обнаружили ключ в замке изнутри. Мы помахали министру на прощанье и заперли за собой ворота.

– Есть кто? – позвал Лоуренс, озираясь в промозглом главном холле.

Старинные темные зеркала показывали нас со всех сторон. Одних.

Из кухни не доносилось ни звука. Не пахло жареной курицей, хотя был День курицы и на ужин мы всегда доедали остатки с обеда. В оружейной фарфоровые лошадки смотрели на обитый ситцем диван, а поникший филодендрон опустил свои пыльные листья. В библиотеке наши работы на тему Французской революции лежали там же, где мы их оставили, – сочинения о парижской толпе, рисунки штурма Бастилии. Лоуренс набросал портрет Марии-Антуанетты, и получилось очень неплохо – ее платье переливалось на свету, как у той дамы, которая первой жила в нашем доме.

– Есть кто? – крикнули мы. – Кто-нибудь дома?

Мы зашли в игровую, где на коврике стояла тарелка с недоеденными корками от сэндвичей, а на подоконнике – стакан скисшего молока. Уильям плюхнулся поперек кушетки и заявил:

– Мне вообще все равно, выберут они меня или нет.

Но мы с Лоуренсом знали, что это ложь. Мы видели, как он восхищался макетом деревни и цветным телевизором, как смеялся и хлопал в ладоши, глядя на часы с кукушкой.

– Возможно, у тебя еще есть шанс, – сказал Лоуренс.

Это тоже была очевидная ложь.

– Я не хочу, чтобы меня выбирали, – пробормотал я, и братья уставились на меня.

– Что? – переспросил Лоуренс.

Я посмотрел на него в замешательстве. Толкнул носком ноги тарелку с корками. Всю дорогу домой я собирался рассказать братьям о девочке в окне – правда собирался, – но что-то меня остановило. Страх сжал горло, пересиливая тягостное предчувствие. Я снова вспомнил, как они смеялись, когда я рассказывал, что Ночная мама навещала меня, пока я был в бреду. Как Уильям прыгал вокруг, корчил рожи, ухмылялся мне прямо в лицо. Он чокнутый! Он псих!

– Что ты имеешь в виду? – спросил Уильям.

Конечно, та девочка была просто игрой света. Призраком, которого я сам же и выдумал. Зачем упоминать о ней?

– Ничего, – сказал я.

– Но это странно звучит.

И, может, я бы объяснил – думаю, что объяснил бы, – но сверху раздался глухой удар, а за ним вскрик. Мы стремглав бросились наверх, обнаружили, что дверь в северное крыло распахнута настежь, переглянулись и вошли на территорию наших матерей.

Утренняя мама лежала на полу возле своей кровати, ее волосы были растрепаны, а халат сбился набок. В комнате стоял приторный запах чего-то перезрелого, как будто упавшие с дерева яблоки начали гнить, и мы увидели опрокинутую бутылку, из которой на паркет вытекали остатки липкой жидкости.

– Вот и вы, – сказала она и как-то развязно хихикнула. – У меня в глазах троится.

Я помог ей подняться – ее ладонь была мягкой и маленькой – и сесть на край кровати.

– Как думаете, мне разрешат мыть туалеты? Или до этого надо будет сначала дослужиться?

Еще один смешок.

– А где же Дневная мама? – спросил Лоуренс.

– Собрала вещи, – ответила Утренняя мама. – Уехала.

– Куда?

– В свой маленький домик? – спросил я.

– О да, наверняка, – сказала Утренняя мама, и мне не понравился ее тон. – Сидит себе перед пылающим камином с каким-нибудь питомцем на коленях и слушает Ричарда Клайдермана.

– Она же не могла просто уехать, – пробормотал Уильям.

Он побежал по коридору, чтобы проверить ее комнату, и мы вслед за ним: пусто. Засохшая икебана – папоротник и розы хрупкие, как бумага. На комоде ничего, кроме пыли. В гардеробе ничего, кроме старого дождевика.

В комнате Ночной мамы все было по-прежнему, только на полу валялись рваные чулки, а со стены пузырем свисал наполовину оторвавшийся плакат с балериной, которая неестественно изогнула ноги в нескольких местах. На подоконнике стояла мятая жестянка из-под конфет с осыпавшейся сахарной пудрой на дне.

Мы сами приготовили себе ужин – не курицу, а яичницу-болтунью, куда добавили слишком много молока и слишком мало масла. Мы все равно ее съели, соскребая пригоревшую водянистую массу со сковороды и надеясь, что с перцем будет получше. То и дело мы поглядывали на дверь столовой, ожидая увидеть матерей.

– Ты правда не хочешь к Флетчерам? – спросил Лоуренс.

Я пожал плечами:

– Они все равно меня не выберут.

Тягостное предчувствие не отпускало.

– Они выберут Лоуренса, – сказал Уильям, размазывая по тарелке остатки размякшей яичницы. – Лоуренс распустил нюни.

* * *

На следующий день, обнаружив в раковине пригоревшую сковороду, Утренняя мама позвала нас на кухню:

– Яйца надо постоянно помешивать. Вы что, вообще ничего не знаете?

Она вылила жирную воду, соскребла черную корку острым краем лопатки, яростно потерла дно металлической мочалкой, но пятна нагара остались. Поджав губы и раздувая ноздри, она швырнула сковороду обратно в раковину:

– На выброс. Как и все тут, собственно.

– Мы сегодня заканчиваем историю Французской революции? – спросил Лоуренс. – Я просто хочу знать, что случилось с Марией-Антуанеттой.

– Ей отрубили голову, – сказала Утренняя мама.

И ушла к себе, в северное крыло.

– И что нам теперь делать? – поинтересовался Уильям.

Лоуренс неподвижно застыл в дверях кухни, уставившись на пустое место, где стояла Утренняя мама.

– Учиться, наверное, – сказал я, и мы, как обычно, направились в библиотеку.

Было приятно снова взяться за работу, и я начал раскрашивать клуб дыма над своим рисунком Бастилии. Спиной я чувствовал на себе взгляды мальчиков с фотографий – всех мальчиков, которые тоже когда-то здесь жили.

Лоуренс достал “Предметный указатель” и поискал там Марию-Антуанетту, потом открыл статью в “ЛОЗ – ОРЛ”.

– “Где-то около полудня, – прочел он, – 16 октября 1793 года по улицам Парижа под улюлюканье и насмешки толпы медленно проехала повозка. В ней сидела женщина в изодранном белом платье, со связанными за спиной руками, но в ее измученной позе сохранялось былое величие, а в изможденном лице – следы красоты. – Его голос дрогнул. – На Площади революции жертва сошла на землю, поднялась по ступеням эшафота и подставила свою рано поседевшую голову под нож гильотины. Таков был конец дочери императрицы, некогда самой блистательной и прекрасной принцессы в Европе”. – И захлопнул книгу, пряча эту жуткую историю. – Мне не нравится такой конец.

Он скомкал свой рисунок Марии-Антуанетты, но тут же пожалел об этом и попытался снова его разгладить.

– Вот, – сказал Уильям, протягивая ему свой рисунок: рукава с оборками, перья в волосах и лента, обвитая вокруг шеи. Пропорции нарушены, глаза на разной высоте. – Можешь оставить себе, я не против.

Он ведь умел быть добрым. Правда умел.

Я пролистал “ЛОЗ – ОРЛ” в поисках новой темы. “Они носят прожекторы с собой”, – сообщал заголовок над рисунком странных, жутковатых рыб, у которых светились жабры и шипастые тела. Человечество решит важнейшую проблему, если сумеет раскрыть секрет люминесценции рыб, обитающих в океанских глубинах. Уильям провел пальцами по моей шее, я отпихнул его, и он улыбнулся мне своей прекрасной улыбкой. Я взял “Предметный указатель” и стал искать там.

В самом конце тома я обнаружил список, которого раньше не видел, “Дополнения и исправления”. Редактор любого подобного справочника был бы очень самонадеянным человеком, если бы осмелился утверждать, что его книге удалось достичь стопроцентной точности. Несмотря на постоянную проверку и перепроверку миллионов фактов, мелкие погрешности почти неизбежны, и часть из них мы замечаем слишком поздно, когда страницы уже напечатаны. Тогда единственное, что мы можем сделать для читателей, – это с искренним сожалением признать ошибки и исправить их в конце книги. Я просмотрел список: “рок” следует читать как “рог”; король Шотландии Яков I должен быть королем Шотландии Яковом VI; 10 625 галлонов на самом деле 10 625 миллионов галлонов; июль – это июнь; радиус Луны 1080 миль, а не 108; “Остров полон звуков” говорит не Фердинанд, а злобное чудовище Калибан. Ошибки были серьезные, некоторые – и вовсе колоссальные. Что еще ускользнуло от внимания редактора?

О необходимости сделать перерыв нам напомнили желудки – часы никто не заводил, – и Уильям нарезал сыр и яблоки, а я насыпал изюма в маленькую голубую пиалу. Все как обычно. Все так, как и должно быть.

Тут появилась Утренняя мама и сообщила, что только что звонили от министра: Флетчеры выбрали Уильяма, и он должен приехать к ним в следующую пятницу.

– Я? – спросил он.

– Да, ты, – подтвердила Утренняя мама, и Уильям издал радостный вопль.

– Но он столкнул человечка на рельсы! – возмутился Лоуренс. – И бросил собачку в лес!

– О чем ты? – начала было Утренняя мама, но тут же вскинула руку: – А, неважно. У меня голова раскалывается.

– Он напал на меня! Прямо у них на глазах! Почему они выбрали его?

Утренняя мама была уже в дверях.

– Я буду запускать поезд когда захочу! – сказал Уильям. – И пить вишневую газировку! И смотреть телевизор! Цветной!

Лоуренс раздавил в пальцах кубик сыра. Я видел, что он старается не расплакаться.

– Это же нелогично, – пробормотал он наконец.

Он был прав, и мы это знали, но, возможно, Флетчеры увидели в Уильяме что-то хорошее, за что они смогут его полюбить. Или решили, что их долг – приютить самого трудного ребенка. В любом случае человек, который был мне дороже всех, уезжал. Я не мог с этим смириться. Я хотел, чтобы он навсегда остался в “Капитане Скотте”, хотел, чтобы ничего не менялось. И да, я продолжал думать о той девочке, или о призраке, или кто она там. Беги.

– Ты ведь можешь не ехать, – тонким голосом сказал я.

Уильям нахмурился, будто я сморозил полную ерунду.

– Почему это я не должен ехать?

– Потому что… потому что я буду скучать.

– Потому что ты не заслужил, – сказал Лоуренс.

Уильям только рассмеялся и отправил в рот горсть изюма.

Я взглянул на часы, которые все еще показывали неправильное время.

– Сегодня четверг, – сказал я. – Время для урока этики.

– Мы больше не обязаны этим заниматься, – отозвался Уильям.

– Ну пожалуйста?

Хоть ненадолго можно было притвориться, что все нормально.

Он вздохнул:

– У нас нет темы.

Лоуренс нашел огрызок мела и написал на доске: Стоило ли французам пощадить Марию-Антуанетту?

– У меня есть идея получше.

Я взял мел и написал: Стоит ли Уильяму ехать к Флетчерам?

– Это просто, – фыркнул Уильям.

– Да уж, – проворчал Лоуренс.

Они оба были не правы.

* * *

В следующую пятницу мы заканчивали обедать – сосисками, которые нам даже удалось не спалить, – когда в столовую вошла Утренняя мама, чтобы напомнить Уильяму сложить вещи, потому что машина подъедет за ним в три часа.

– А как мы узнаем, что уже три? – спросил я.

– Приедет машина.

Она взглянула на остановившиеся часы и сказала, что ее смена кончилась, потому что уже явно ближе к двум, но мы понимали, что она просто гадает и не может знать время наверняка.

Наши рюкзаки, собранные еще в Маргейт, так и стояли в изножье кроватей, у нас не хватило духу убрать их, а Утренняя мама на все махнула рукой. Я расстегнул свой и заглянул внутрь: с коробки “Моны Лизы” свалилась крышка, и детали высыпались. Я перевернул рюкзак и вытряхнул все на кровать – свою летнюю одежду, сандалии, щербатые и расслаивающиеся кусочки пазла, – и из коробки выпорхнула страница. По ее краю синими чернилами было торопливо написано: Думаю, вы должны знать. Ночная мама (Фрэнсис).

Я поднял ее за уголок и расправил на кровати.

Страница 504.

Та самая, которая пропала из “ИНА – ЛОЖ”.

И в заголовке, написанном жирными черными буквами, сразу после “Копенгагена” и перед “Кораллом”, была вовсе не “Копуляция”.

Пока Лоуренс и Уильям спорили, должны ли пазл и колючий конструктор остаться в “Капитане Скотте” или отправиться к Флетчерам, я начал читать.

Копия – это термин, используемый для обозначения точной реплики человека, во всех физических аспектах идентичной оригиналу. Чаще всего в результате процесса копирования у каждого донора появляются две, три или даже четыре копии – по сути, однояйцевые близнецы, двойня, тройня и четверня, – но в некоторых случаях выживает лишь одна копия.

После того как швейцарский химик Фридрих Мишер впервые идентифицировал ДНК в 1869 году, такие ученые как Уолтер Саттон, Теодор Бовери и Феб Левен постепенно приблизились к разгадке тайны нашего организма. Еще в 1902 году, используя петлю, свитую из пряди детских волос, Ханс Шпеман разделил клетки эмбриона саламандры, чтобы создать идентичных близнецов – первую удачную копию позвоночного животного. Однако только британцу Аластеру Роучу удалось создать копию млекопитающего – кролика, который прожил шесть месяцев.

Доктор Роуч сажает нас, совсем маленьких, к себе на колени. Дайте-ка я вас посмотрю, мои крольчата. Прохладная рука на затылке.

Метод, усовершенствованный во время Второй мировой войны и переданный ученым антигитлеровской коалиции в соответствии с условием Гетеборгского мирного договора, позволил доктору Роучу в 1946 году создать в Британии первое поколение копий человека. Используя тот же исходный материал, в 1950 году он создал второе поколение и начал испытания новых препаратов для детей – препаратов, которые могли спасти жизни. В сотрудничестве с государством он основал приюты “Сикомор”, чтобы наиболее эффективно размещать выведенные им организмы. Несмотря на то что сейчас они все еще дети, к середине 1960-х годов выжившие члены обеих групп достигнут возраста, позволяющего им заботиться о последующих поколениях или выполнять другую черную работу, обеспечивая тем самым экономическую эффективность Проекта.

Как и все великие ученые, доктор Роуч вносил коррективы в свой метод, чтобы устранить трудности роста. На момент публикации он работает над поиском материала для третьего поколения копий и надеется, что это и будущие поколения послужат улучшению жизни всех британцев.

Выращенные в лабораториях, эти существа не могут считаться полноценными людьми и, следовательно, не могут обладать теми же правами, что и мы, – целесообразно было бы рассматривать их скорее как “обладающую сознанием материю”. Однако, поскольку физически копии в точности соответствуют настоящим людям, британские врачи могут с уверенностью ожидать поистине выдающихся прорывов в области медицины.

Под текстом была фотография мальчиков, выстроившихся в ряд, похожая на те фотографии, которые висели на задней стене библиотеки.

Все мое тело начало трястись. Я чувствовал, как у меня дрожит каждый зуб, каждый ноготь на пальцах рук и ног. Даже костный мозг в каждой кости.

– Смотрите, – сказал я.

Это было все, что я смог выдавить, но что-то в моем тоне заставило братьев оставить препирательства и опуститься на колени рядом со мной, на тряпичный коврик у моей кровати. Пока они читали, я крепко вжимал колено в узловатые лоскутки Филипа Коула. Я буквально ощущал, как новое знание поселяется в телах моих братьев, оседает в груди, застревает в горле. Лоуренс тихонько всхлипнул, а Уильям охнул, как будто его ударили.

– То есть… – начал он, – то есть… вот кто мы такие?

– Думаю, да, – сказал я.

– И доктор Роуч создал нас?

Я кивнул:

– Создал, чтобы использовать.

Лоуренс перечитывал статью, держа страницу перед самым лицом, словно ища что-то, что мы упустили, и машинально вертел в пальцах деталь “Моны Лизы” – фрагмент далекого пейзажа за ее головой. В конце концов он тяжело осел на пол.

– Мы ненастоящие?

– Мы копии кого-то настоящего, – сказал Уильям.

– Нашего отца, – прибавил я.

– Он вообще наш отец?

На этот вопрос я ответить не мог. Я дотронулся до записки Ночной мамы: Думаю, вы должны знать. Написано в спешке.

– Я хочу спросить Утреннюю маму, – сказал Лоуренс.

– Ее смена кончилась, – возразил я, но, произнося эти слова, уже понимал, что старые порядки, старые правила больше не действуют.

* * *

Мы постучали в дверь северного крыла и подождали, а когда Утренняя мама не ответила, забарабанили кулаками. Наконец мы услышали шаги, и дверь открылась.

– Ну? – спросила она, держа в руке стакан с чем-то светло-коричневым. На ней не было халата, только юбка и блузка. – Кто-то сломал ногу? В доме пожар?

Я баюкал ноющую от ударов руку.

– Мы знаем, – сказал Уильям.

– Знаете? Что знаете?

Я протянул ей страницу 504. Наверное, я ждал, что она станет все отрицать или вырвет у меня улику, твердя, что нечего забивать голову ерундой. Но она поколебалась и взяла страницу так бережно, словно принимала подарок. Прочла записку Ночной мамы на полях, тихо вздохнула и жестом пригласила нас следовать за ней. Я заметил, что подол ее блузки сзади выбился из-под пояса и чулок на ней нет. Я никогда не видел ее без чулок, и вид ее бледных, как личинки, голых ног почему-то заставил меня напрячься.

Она выключила телевизор и расчистила на стеклянном столике место для стакана. На заляпанной следами пальцев столешнице мы увидели кучу вещей, совершенно нелепых в гостиной: щетка со спутанными прядями рыжеватых волос, резиновая перчатка с дырявым пальцем, скомканное полотенце, деревянная ложка, маленькая стопка одежды, требующей глажки, баночка талька “Английская лаванда” от “Ярдли” – мы покупали ей этот тальк каждое Рождество на деньги, которые она сама же нам и выдавала. Шторы задернуты, воздух в комнате был затхлый. Телефон с натянутым до предела шнуром стоял на полу.

– Это правда? – спросили мы. – Мы сделаны из кого-то другого?

– Все сделаны из кого-то другого.

– Но наш отец нам не отец? Мы – это он?

Она потерла потрескавшиеся губы и снова вздохнула.

– Сейчас уже неважно, но нет, вы – не ваш отец. Мы предприняли для этого все возможное.

Ее взгляд метнулся к Уильяму, и она сделала большой глоток из своего стакана. Да, сказала она, доктор Роуч действительно создавал копии людей, но здесь нет ничего постыдного, совсем наоборот. Мы должны быть…

– Значит, он создал нас, чтобы использовать, – перебил Уильям.

Утренняя мама жестом остановила его: она не желает слышать ни единого упрека в адрес доктора Роуча, этот человек гений, почти бог, и он подарил нам жизнь, настоящую жизнь. Разве мы бы предпочли не существовать?

Мы свыкались с этой мыслью, пока она доливала себе еще из бутылки с надписью “Бейлис”.

Первые два поколения были главной надеждой нации, продолжала она. Это был шанс испытать новые препараты для детей на живых людях. Двойни, тройни и четверни – все они выросли в приютах, где их научили самым важным вещам: бережливости, трудолюбию, хорошим манерам, нравственным идеалам. Пусть у них не было родителей в традиционном смысле слова, но были десятки братьев и сестер, и в то время, когда многие британские дети жили среди руин разбомбленных городов, мальчики и девочки из “Сикомор” ни в чем не нуждались. Ни в чем существенном.

– А более поздние копии? – сказал я. – Они – мы – тоже главная надежда нации?

Она растерянно посмотрела на меня.

– Ну конечно. Вы можете избавить детей от болезней. Вы можете творить чудеса.

– А мы их сотворили?

– Ну, внук мистера Уэбба. Хотя он… – Она покрутила пальцем у виска, что означало “сумасшедший”.

– И все?

– Насколько я знаю, в нескольких областях достигнут значительный прогресс.

– Тогда о других чудесах говорить не приходится, – констатировал Уильям.

– Вы и есть чудеса. Разве вы не видите?

Нет, ответили мы. Не видим.

– Если в этом нет ничего постыдного, – сказал Лоуренс, – то почему от нас скрывали, кто мы такие?

Утренняя мама взяла со столика щетку и начала выбирать из нее волосы. Первые два поколения знали правду, произнесла она, но после этого возникли сложности.

– Трудности роста? – спросил я. – В метод пришлось внести коррективы?

Она катала волосы между ладонями, пока они не спутались в один длинный грязный жгут – не то кусок грубой бечевки, не то крысиный хвост.

– Никто не знал, что первые копии были созданы из донорского материала мертвых, – сказала Утренняя мама наконец. – Детей, умерших сразу после рождения и вообще не рожденных. Маленькие жизни, которые так и не начались. И если подумать, разве это не прекрасно? Второй шанс. Воскрешение.

Ничего прекрасного в этом не было, но мы промолчали.

Она залпом допила “Бейлис”. Посмотрела в другой конец комнаты, на выключенный телевизор. Я видел, как мы четверо отражаемся в матовом экране – тени семьи, разыгрывающей очень странную пьесу.

– Девочку из первого поколения опознали. Она была создана из мертворожденного плода, но в больнице не упомянули, что у оригинала выжила сестра-близнец. Несколько лет спустя кто-то из родственников увидел копию в магазине и начал задавать неудобные вопросы… Так все просочилось в газеты. В результате доктор Роуч был вынужден искать других доноров.

– Значит, мы сделаны не из мертвых детей? – спросил Лоуренс.

– Наш отец не мертвый ребенок, идиот, – огрызнулся Уильям.

– Обитатели тюрем – это богатейший донорский материал в свободном доступе. И, в отличие от обычных людей, заключенные не задавали неудобных вопросов, они охотно меняли немного крови или прядь волос на пару пачек сигарет. Все было совершенно законно, хотя деталей они не знали – только то, что вносят значимый вклад в развитие общества. – Слова Утренней мамы теперь звучали невнятно, наталкиваясь друг на друга. – Думаю, это было очень привлекательно для тех, кто хотел загладить свою вину. И привлекательно для доктора Роуча, который давно интересовался истоками зла.

Я вспомнил здание, где жил наш отец, – замок, куда мы ездили. Он сильно напоминал изображение Бастилии в “Книге знаний”.

А Бастилия – это тюрьма.

– Он преступник? – спросил я.

– Он свернул не туда, – сказала Утренняя мама.

– Что он сделал? – спросил Уильям.

Она махнула рукой и попыталась отпить из пустого стакана. Налила еще, плеснув через край на резиновую перчатку с дыркой в пальце.

– Доктор Роуч все больше увлекался дилеммой врожденного и приобретенного. – Она уставилась в телевизор, как будто забыла о нашем присутствии. – Если скрывать от детей их происхождение, сможет ли правильное воспитание свести на нет преступные наклонности? Так появились матери и уроки. Но зачастую, – и тут она снова покосилась на Уильяма, – кровь все равно берет свое.

– Как это? – спросил Лоуренс, хотя по его голосу было заметно, что он не хочет знать ответ.

Она все равно нам все рассказала, потому что “Бейлис” пробудил в ней что-то новое и безрассудное, и нам от этого было не по себе. Правда, спотыкаясь, вышла наружу: дети из “Сикомор” на протяжении многих лет нападали на матерей и друг на друга. Убивали. Да, убивали. Мы в “Капитане Скотте” еще легко отделались. Именно поэтому доктор Роуч придумал “Книгу снов” и “Книгу вины” – чтобы лучше понять, как зарождается зло. Он верил, что тщательное наблюдение и отчеты матерей помогут предсказать нежелательное поведение и принять соответствующие меры. Матери должны были любой ценой пресечь распространение слухов и сохранить репутацию Проекта. Любой ценой. И она, Утренняя мама, выполняла эту обязанность столько лет… А потом во Фламборо погибли три человека, и пресса раздула скандал – но она-то тут при чем?

Я смотрел на жгут из волос на стеклянном столике. Он что, пошевелился сам по себе? Слегка задрожал? Я не сводил с него глаз.

– А Маргейт? – спросил я так тихо, что сам себя почти не расслышал.

Неожиданно Утренняя мама расплакалась, ее веснушчатое лицо пошло красными пятнами, и мы были так потрясены, что больше не задавали вопросов, только переглядывались, делая едва заметные движения головой, бровями, подбородком: каждый подавал знак другим, что кто-то должен ее утешить. Это был бы хороший поступок, так ведь? Но ни один из нас не двинулся с места. В этой темной комнате, в этом доме с остановившимися часами ничто больше не казалось настоящим.

Уже позже мы узнали, что под соответствующими мерами подразумевался Маргейт. Стоило матери сообщить об угрожающих тенденциях в поведении копии – вроде нападения Уильяма на Карен, – эта копия подлежала немедленной утилизации. Всех братьев и сестер тоже необходимо было уничтожить, потому что если один оказался с изъяном, рано или поздно тот же изъян проявится и у других – это было у них в крови. В течение пары недель вместо лекарства копиям давали плацебо, они якобы выздоравливали от Заразы, потом на подушки клали брошюры, и приезжал фургон. Двери и окна запирались, чтобы газ не вышел наружу. Пепел сбрасывали в водоемы, а оттуда его уносило в море.

Кроме того, позже мы узнали, что некоторые люди, дав взятку, заказывали себе неофициальные копии умерших близких. Это могли быть и люди, и животные, как Синтия.

И наконец, позже мы узнали, что сон о худой девочке был генетической памятью, даром от нашего отца. Доктор Роуч пришел к выводу, что копии из последних поколений могут наследовать воспоминания доноров – зачастую воспоминания о насильственных событиях, проявлявшиеся в форме снов. Это напугало людей – если мы можем воссоздавать преступления во сне, не начнем ли мы совершать их наяву? – но в то же время проложило дорогу к важным исследованиям человеческой памяти. Так, по крайней мере, утверждали доктор Роуч и его команда.

Но все это мы узнали позже, а сейчас сидели неподвижно, мысленно умоляя, чтобы Утренняя мама перестала плакать. Наконец она немного успокоилась, но продолжала судорожно всхлипывать и содрогаться, как в предсмертной агонии.

– Я всегда думала, что нас вознаградят. Если мы будем усердно работать, если будем верны Проекту. Я думала, что однажды нам предоставят гражданство. Право голоса. Доктор Роуч намекал на это. – Она издала короткий, жесткий смешок. – Мы были очень молоды, когда стали матерями, – мне вот было всего шестнадцать. И я безумно гордилась, что участвую в этом. Вношу свой вклад.

Думаю, мы все трое поняли это одновременно.

– Ты тоже копия, – сказал я. – Такая же, как мы.

Она покачала головой:

– Матери – это первое и второе поколение. Совсем другой донорский материал.

– Ночную маму подменили, да? – догадался Лоуренс. – Потому что она хотела, чтобы мы узнали правду.

– Ее не раз предупреждали. Мы пытались ее вразумить, но она не слушала.

Я вспомнил, как сидел с ней в верхней гостиной и расспрашивал о ее детстве, как газовый камин обдавал нас теплым дыханием, а каминная решетка действительно напоминала мраморную. Она говорила мне о своей сестре Эмме и коте Медовике, который ловил золотых рыбок в пруду, – да, ужасно, но такова природа вещей. Они играли в крокет и кегли, говорила она, и вязали куклам перчатки зубочистками.

– Что с ней случилось? – спросил Лоуренс.

Утренняя мама пожала плечами:

– Ее не раз предупреждали.

Несколько мгновений все молчали. Утренняя мама провела пальцем по внутренней стороне стакана, собирая последние капли “Бейлиса”.

Потом за Уильямом приехала машина.