Декабрь 2016

– Ну и отлично, что ты таки уволилась из того странного места. Ничего, Анюся, не переживай. У Ивана открылась вакансия в кадровом отделе – организация корпоративов, это почти ваши фестивали. Он всё ещё готов тебя взять, несмотря на то, как ты в прошлый раз некрасиво ушла. Второй шанс тебе даёт. Ну и съезжать тебе, конечно, надо обратно к нам – какой же глупостью тогда был этот твой переезд. Будешь нам платить за аренду комнаты и коммунальные, раз уж так надо тебе кому-то платить. И полку тебе в холодильнике отдельную выделим, если хочешь!

По чёрной воде Свислочи плывёт огромная льдина, на ней – десятки чаек. Ещё десятки, если не сотни, танцуют в небе. Снова и снова слышен хохот чаек. Как будто над нелепостью того, что сейчас несёт Анастасия Евгеньевна.

Через несколько метров – изогнутый мостик, ведущий на Остров слёз.

– Мам, идём сюда.

Высокие фигуры чёрных женщин собраны вокруг небольшой часовни. Старые женщины, молодые женщины, женщины с младенцами в руках, совсем юные женщины. Глаза женщин опущены, некоторые закрыли лицо руками. Они оплакивают утрату – погибших на войне мужчин. Оплакивают и проклинают.

– Мама, я пятого января улетаю в Берлин. Я выиграла стипендию на магистратуру.

Мать не отвечает. Рассматривает чёрных женщин так внимательно.

чёрные девы немиги

помогите

Аня молчит.

– Ну так что, звоню Ване? Когда ты готова приступить к работе?

– Ты меня слышала только что.

– Что я слышала только что?

– Про Берлин.

Анастасия Евгеньевна подёргивает плечами, подходит к статуе плачущего ангела.

– Во, смотри, весь писюн ангела золотой, кто-то придумал, что надо за него держаться невесте, тогда мальчик в семье родится. Чушь какая! Это место траура, скорби, Остров слёз, а они тут фотографируются, держась за писюн ребёнка!

– Я уезжаю в Берлин.

– Да никуда ты не уезжаешь! – взрывается мать, – Какой нахрен Берлин?! Куда это ты поступила, когда это ты поступила? Ты ничего не сказала нам, матери ничего не сказала – улетает она, ишь ты! Никуда ты не летишь, счас же, ага.

чёрные девы чёрные девы помогите помогите

– Один раз я уже совершила эту ошибку, отправила тебя в Варшаву, и что? Глянь на себя! Совсем неуправляемая стала, развинтилась вконец, нет, нет, теперь ты меня будешь слушать, я покажу тебе, как надо жить!

Аня смотрит на женщину, женщина распаляется, кричит. Женщина всё дальше, дальше, чёрные девы замыкают вокруг неё свой хоровод смерти, она обездвижена, обесточена, глупая кричащая женщина.

– …мало ей было моего инсульта, да? – крик еле слышен. – Съехала она, съехала, ещё и полетит сейчас. Ну да, приедешь в следующий раз – а всё, а матери уже нет, будешь хоронить мать. Этого ты добиваешься, да? Этого добиваешься?

Как же уродлива её мать, когда кричит. Вспышкой мелькает момент, что тогда она кричала так же. Прежде чем сделать то, что сделала.

я знаю что ты такое

я знаю что ты со мной сделала

– Мама, я всё равно уеду в Берлин, – произносит Аня и разворачивается.

Поднимается на мост, идёт к метро. Оборачивается: мать всё там же, на острове – стоит, отвернувшись в сторону реки.

Оглушительно хохочут чайки. Март 2017

Девушка выходит в центр зала. На ней белая рубашка, застёгнутая всего на одну пуговицу на талии, и трусики с двумя полосками по бокам. Она смотрит в пол, длинные розовые пряди прикрывают лицо, словно занавески. Руки скрещены под грудью.

За спиной девушки появляется молодой мужчина. Джинсы висят на бёдрах, из карманов торчат мотки верёвки. Худощавое рельефное тело и руки покрыты татуировками, на предплечьях и кистях, словно корни древнего дерева, переплетаются вены. Скользя пальцами по лицу девушки, огибая серьгу в брови, мужчина аккуратно приподнимает её волосы и завязывает их в высокий хвост. Достаёт из кармана моток верёвки. Резким движением, так, что её тело выгибается, он заводит руки девушки за спину. Рубашка распахивается, грудь обнажена. На сосках – чёрные наклейки-сердечки.

Девушка приподнимает подбородок, смотрит в зал. Большинство зрителей сидят на ковриках, несколько человек развалились в креслах-мешках. Кто-то просто смотрит (глаза распахнуты, губы приоткрыты, тело застыло), кто-то пишет и делает зарисовки. Гаджеты здесь запрещены, смартфоны гостей собраны в коробку на входе.

Верёвка касается кожи над грудью. Змеёй обхватывает тело девушки снова, и снова, и снова. От мужчины пахнет табаком и чем-то пряным. Вдыхать всё тяжелее, плетение впивается в кожу глубже. Больно. Пока что. Потом станет по-другому.

Свет заливает помещение. На чёрной глянцевой поверхности специального коврика – татами – змеятся бордовые верёвки. На татами сидит девушка с розовыми волосами в белой рубашке. Парень обнимает её сзади, его ладони лежат на её ключицах, её ладони – на его. Девушка медленно дышит, её глаза прикрыты.

Женщина в кожаном комбинезоне объявляет в микрофон, что сейчас мастера готовы продемонстрировать несложные узлы на всех желающих. Вином и закусками можно угоститься вон там – она указывает на столик у стены.

– Просто подходите, к кому хотите, и говорите, что вам нужно. И ещё раз напомню: наше пространство свободно от стыда и осуждения. Здесь можно быть любыми – здесь можно быть собой. Ровно до тех пор, пока это не нарушает границы других людей.

Из колонок звучит жёсткая индастриал-музыка, Трент Резнор шепчет «I wanna fuck you like an animal». Девушка, на которой демонстрировали шибари в начале вечера, танцует у колонки, на ней – всё та же незастёгнутая рубашка (она связала полы рубашки в узел на талии) и длинная розовая юбка. Волосы цвета нежного заката собраны на макушке, она похожа на инопланетное создание. Кто-то приобнимает её, приглашая побыть его моделью. Девушка складывает ладонь в жест «намасте» и с лёгким поклоном и улыбкой отказывается. Она не сводит глаз с Давида.

Идёт третий месяц учёбы в Берлине, пора собирать фактуру для исследования. На прошлой неделе Аня побывала на кинбаку-перформансе, который проводился в рамках BDSM festival. Там обнажённую девушку связали, подвесили головой вниз и отстегали плёткой по ягодицам. Аню начало тошнить уже на моменте с подвесом.

А сегодня Аня пришла на rope jam, о котором узнала от Давида. Это вечеринка любителей шибари, где можно попробовать себя в роли риггера, модели или просто посмотреть. Уже несколько раз Аня пожалела, что поддалась Ванессе и указала в заявке все эти интервью. Почему нельзя просто ходить на мероприятия, делать свои заметки, читать умные книжки, а потом анализировать то, что увидела, используя теории из книжек? Но нет же, надо приставать к людям, знакомиться с ними, как-то договариваться об этих интервью. А-ар-р-р, Ванесса!

Хотя, справедливости ради, Анина supervisor, доктор философии Анхелика, бывшая художница-перформерка, которая пять лет назад ушла из искусства и защитила докторскую по собственному творчеству, в жизни бы не взяла проект Ани, если бы в нём не предполагались интервью, а желательно, конечно, и впечатления от опыта связывания самой исследовательницы.

И теперь надо как-то подкатить к розововолосой фее, которая, очевидно, и без всякой Ани с её расспросами отлично проводит время. Аня внутренне сжимается и мечется, идти не хочет, но так и видит Анхелику, покачивающую толстой седой косой до пояса и сверкающую жирно подведёнными глазами, которая повторяет со своим сильным испанским акцентом, жестикулируя загорелыми пальцами в крупных серебряных кольцах:

– Мне нужно услышать голоса этих женщин, Анна. Вам нужно услышать их голоса, нам всем нужно услышать их голоса! Женщины, которые любят быть связанными – в стране победившего феминизма! Что это им даёт? Имеет ли это какое-либо отношение к освобождению, и если да, то как это работает? Эти вопросы – суть вашей работы, истинная ценность вашего исследования!

Ну ладно, Анхелика, убедила. Аня приближается к девушке.

– Hi, hello. Do you speak English?

Девушка оборачивается, смотрит на Аню огромными зелёными глазами.

– Yes, can I help you?

– Yes, maybe, it would be great. My name is Anna, I’m doing research about shibari for my master thesis and would appreciate it a lot if you could give me an interview.

– Анна? По-русски говоришь?

Девушку зовут Корнелия, и она из Кишинёва.

– Окей, конечно, давай поболтаем. Ты же подружка Давида? Он говорил о тебе. Я знаю тут укромное местечко, там музыка не так орёт и людей быть не должно, идём.

Аня сидит на ступеньке лестницы, ведущей в подвал. Тут совсем нет отопления и даже куртка бы не помешала, а Корнелии, кажется, совершенно комфортно в одной рубашке на голое тело: сердечки-наклейки на сосках отлично видны, как и красивые бордовые узоры – следы от верёвок. Корнелия ловит взгляд Ани на своём декольте, Аня краснеет, Корнелия улыбается. Девушки закуривают.

– Прикольно, исследуешь шибари? Круто, дай потом почитать. А-а-а, сейчас кайф такой после сессии, – Корнелия пальцами скользит по своей шее и рукам, – одновременно и расслабление, как будто после массажа, и прилив сил, и возбуждение… Обожаю.

– Как ты впервые попробовала шибари? Как вообще узнала о нём? – Аня придвигает диктофон поближе.

– Надо подумать. Я в теме уже лет пять, наверное. Впервые меня связал мой парень, ещё в Кишинёве, но мне вообще не понравилось. Да мы и расстались быстро. Потом подруга начала этим увлекаться, попросила побыть её моделью, пока она учится… Да, точно, впервые я кайфанула именно с подругой. Она связала мне руки за спиной – вот прямо как сегодня Давид, и так нежно обняла сзади… И я заплакала, представляешь? У меня тогда ещё время было такое, только переехала в Берлин, классная работа. Всё мучилась, что страшно лажаю, что меня уволят и придётся возвращаться… А тут – эти верёвки, эти руки Марии… Как будто боженька обнял. Я плакала и плакала. Парадоксальная хрень, но именно тогда я чувствовала себя такой свободной.

Корнелия тушит бычок о стену и кладёт его на ступеньку. Аня протягивает пачку и зажигалку, проверяет, записывает ли диктофон.

– И знаешь, до сих пор, когда мастер ослабляет верёвки и сессия подходит к концу, мне так грустно… Я вот о чём думаю в последнее время, так уж и быть, поделюсь с тобой, – Корнелия закуривает и выпускает дым колечками. – Отдавать свою свободу другому может быть очень… сладко. Люди же постоянно это делают – с родителями, любовниками, начальниками. Лишь бы почувствовать себя маленькими и беспомощными. Но в обычной жизни это всегда украдкой, урывками происходит, неосознанно, никто тебе – да и себе! – не признается, что на самом деле хочет этого. А шибари позволяет мне в буквальном смысле пережить несвободу. Ни от кого не прячась, никого не стыдясь. Да, вот она я, пришла сюда, чтобы меня обездвижили и сделали больно – и что же? Пропадает необходимость в жизни в эти игры играть, понимаешь? И искушать обычных людей, лишь бы получить от них хоть немного боли.

Корнелия отворачивается и замолкает. Как будто рассказала что-то слишком личное и смутилась. Аня чувствует, что неуместно накидывать новые вопросы, хотя и очень хочется – какие потрясающие вещи Корнелия рассказывает, как Ане повезло!

– Идём, больше я тебе сегодня не расскажу, – Корнелия потягивается и громко зевает, – а ещё мне до ужаса холодно, и теперь просто необходим глинтвейнчик, да поядрёнее.

Они возвращаются в зал, Корнелия исчезает в поисках глинтвейна, Аня усаживается на коврик под самой колонкой и царапает в блокноте заметки по интервью. Давид, пританцовывая, приближается к ней и заваливается рядом.

– Ань, когда я уже тебя свяжу? – кричит прямо в ухо.

– Не знаю, Давид! Может, никогда?

– Если бы не я, ты бы и про шибари никогда не узнала!

– Это правда, Давид, и я тебе так благодарна!

– Но как ты можешь об этом писать, сама не попробовав?

– А откуда ты знаешь, что я не пробовала?

–С кем-то, кроме меня?!

Аня издевательски улыбается, Давид в показной ярости валит её на пол, щекочет, Аня хохочет.

– Да не пробовала я, не пробовала! Отпусти, хватит, я не могу больше!

Аня задыхается от смеха.

Первые недели в Берлине Аня всё пыталась попасть в театр. Учёбы было много, пары заканчивались поздно, никак не получалось вырваться. Но этот день настал, Аня сидела в партере в центре ряда. Свет в зале медленно гас, освещение сцены становилось всё ярче. Аня смотрела на актёров, но не видела их. Она не слышала, что они произносят. В глазах всё расплывалось, между миром и глазами выросла солёная стена.

как она могла бросить Джульетту как она могла не отблагодарить её за всё

за всё хорошее за все эти поездки и спектакли за всю любовь

как она могла бросить Джульетту

Аня больше никогда не сможет ходить в театр, думала Аня. Аня больше никогда не сможет с кем-то сблизиться, думала Аня. Аню больше никто никогда никуда не возьмёт, думала Аня.

А потом Аня пришла в себя. Аня в Берлине, далеко от Джульетты. Аня в театре, одна, не с Джульеттой, и это никак не связано со «Слезами Брехта». Аня никого не бросила и не подставила, она закончила все дела на работе, прежде чем уволиться, она заранее, за месяц, сообщила Джульетте, что будет увольняться.

И да, Аня помнила, она не могла не помнить, как весь её последний месяц в «Арт энд блад» Джульетта каждый день, каждый чёртов день находила возможность кому-то поныть о том, что вокруг – одни предатели, вот взращиваешь человека, взращиваешь, вкладываешься, возишь по фестивалям, а потом тебя бросают, и всё, всё, – так, чтобы Аня слышала обязательно. И вина захлёстывала Аню в эти моменты, и Аня думала только о том, как вернётся домой и откроет косметичку с лезвиями. Она возвращалась, она открывала. Она доставала лезвие и даже протирала его спиртом. Аня подносила лезвие к коже, ближе, ближе – но в момент, когда металл уже должен вспороть кожу, выпуская красные струйки на свободу, – рука переставала слушаться. Аня больше не могла дать себе это указание и подчиниться ему.

Но заснуть она тоже не могла. Что-то бродило по телу и требовало выхода. Если не порезы, то, может, поколотить в стену? Тоже не хотелось, ведь это снова – боль себе, а потом ещё ходить с этими кулаками опухшими. Одной из таких бессонных ночей Аня увидела пятнышко на светлой плитке в ванной. Взяла губку, вытерла, увидела ещё одно. Нашла тряпку, помыла весь пол. Монотонные движения успокаивали. Налила средство для мытья ванны, выдраила её губкой. Вымыла все полы и шкафы. Перемыла и так чистую посуду. Заснула к утру.

А потом она начала злиться. Аня представляла себя деревом, и злость была её опорой, её стволом. Все сомнения, вина, раскаяние – это веточки и листики, дрожащие на ветру, но ствол – крепкий, сильный, глубоко укоренённый в земле – это её злость. Аня всё яснее видела, как абсурдны и несправедливы жалобы Джульетты, какая это глупая, наивная манипуляция! И в конце концов всякий раз, когда она слышала из кабинета начальницы знакомые причитания, Аня шла прямиком к Джульетте по каким-то рабочим вопросам и упорно смотрела ей в глаза, транслируя всю свою злость. И Джульетта стала разражаться своими «меня-бросили» монологами всё реже, а в последние дни работы Ани и вовсе прекратила.

Они хорошо расстались и даже обнялись. Джульетта пожелала Ане всего наилучшего в её новой жизни. Пока Аня шла из офиса к метро, казалось, что вот-вот – и она воспарит, настолько отчётливо били за спиной крылья.

Но тогда, в театре – оно всё вернулось. Запах Джульетты, тепло тела сидящей рядом Джульетты. Театр – это место, где живут призраки, а Аня пока недостаточно сильна, чтобы с этими призраками сталкиваться. Так Аня перестала ходить в театр.

– Анька, тут туса намечается у Йонаса. Погнали, там можно будет и посвязываться, но, скорее всего, просто побухать. Пособираешь материал для своего исследования.

Вечеринка закончена, Давид, Корнелия, Аня стоят у клуба. Весенний воздух приятно отрезвляет и гладит щёки.

– Не, Давид, я домой, спать. У меня такой прикол теперь: я высыпаюсь, что бы ни происходило.

– Такая правильная стала, Горелочкина, аж тошнит! – Давид поворачивается к Корнелии: – А раньше мы с ней могли полночи тусить, а потом к восьми на монтаж декораций, и всё было супер!

– Ладно, – он обнимает Аню, Аня прижимается к нему, вдыхает его, – отпускаю тебя, о свободная Аня, лети, лети!

– Дурында ты пьяная, Давид! – чмокает его в щёку.

Поворачивается к Корнелии:

– Спасибо тебе за интервью, это было очень круто! Можно, я ещё напишу тебе? – пытается поцеловать и её в щёку, но Корнелия резко поворачивается, и губы девушек встречаются в поцелуе.

– Конечно, пиши, Анна, – Корнелия держит лицо близко-близко, гипнотизируя Аню.

Аня быстрым шагом удаляется, подошва приятно мнёт мягкую землю. Потом оборачивается и кричит:

– Давид, Джульетте привет передавай!

– Обязательно! Она только о тебе и спрашивает! – и не понять, всерьёз он или издевается, но даже с расстояния видно, что улыбается Давид до ушей.

Аня доехала домой, приняла душ. Сидит на кровати, размазывает по бёдрам увлажняющий крем, комната наполняется ароматом миндаля и апельсина. Рядом с кроватью, прямо на полу у столика, сверкает бездна.

Аня достаёт из сумки заляпанную винными пятнами картонку. Визитка той самой Марии, подруги Корнелии. Your gentle female rigger, написано фигурным шрифтом. Завтра она напишет Марии. Может, Аня таки попробует шибари на себе, а может, они просто побеседуют. Ане так нужен голос именно женщины-риггера для исследования. А может, дело не только в исследовании?

рука Давида скользит по коже Корнелии его пальцы касаются её сосков скользят дальше выше и вот они сжимают шею Корнелия закидывает голову её руки связаны она не может пошевелиться верёвка всё сильнее вонзается в кожу верёвка впивается в руки и ноги опоясывает туловище Корнелия висит вниз головой её бёдра раздвинуты как у куклы Давид может делать с её телом всё что хочет Давид делает с её телом всё что хочет Аня кончает

Аня улыбается бездне и засыпает. Бездна улыбается Ане.