2.

Джульетта вылавливает Аню в офисе.

– Ну как там дела, не ругаются больше наши гости?

– Нет, всё нормально, вчера они вроде как до часа ночи монтировались, так что угрозы отмены спектакля уже нет, – докладывает Аня.

– Вот суки, сразу стали угрожать! – Джульетта хочет продолжения разговора, хочет вместе с Аней обсудить и пожаловаться друг другу на противных испанцев.

– Да, это было очень неприятно, плюс проблема с отоплением, которого нет… – Аня делает усилие, не ведётся, но про отопление не может не упомянуть: эта проблема возникает каждый раз и каждый раз для всех это сюрприз.

– Но ведь тепловые пушки привезли?

– Да, привезли к ночи…

– А что ты такая красная, плакала?

Пауза. Аня громко выдыхает.

– Сегодня в метро у меня была паническая атака, я не могла дышать. Я была уверена, что это сердечный приступ и что я умираю. Так что да, я немного не в кондиции, потому что ещё пару часов назад буквально готовилась к смерти, – Аня пытается не расплакаться снова.

– Ужас какой! Но сейчас же всё хорошо?

– Джульетта, – Аня перестаёт раскладывать документы и впервые за разговор смотрит начальнице в глаза, – я занимаюсь этим в последний раз. У меня нет здоровья для этой работы. Даже при таких облегчённых условиях. Даже с Михалиной и без таможни. Я просто не подхожу для неё. Я просто… не могу.

Глаза Джульетты блестят, но Аня уже вышла за дверь: пора бежать на площадку.

Джульетта кричит на весь офис, вроде бы обращаясь к Фаине Петровне:

– Аня уходит, пиздец, блядь, что за работа такая? Ей тяжело, она не может больше! Но мне ведь тоже тяжело! Всем тяжело! Кого вместо неё брать? Опять новых людей искать?! Я не могу так! Кто, блядь, будет работать?!

Ну и нагрузку же тебе снизили, и вот тебе Михалину в помощь, и всё равно?! Ну что с тобой, Аня, не так?

Или что-то не так с Джульеттой?

Ну она же пыталась. Она пыталась быть помягче. Возила её по фестивалям, открывала мир театра. И ей же нравилось! Давала возможность учиться, получать опыт, становиться лучше. И она же видела, что растёт девка, что ещё пару лет – и можно будет даже положиться на неё, перестать всё на себе тянуть, может, и пояснице полегчает, ну а вдруг эта тарахтелка Маринка в чём-то права?

Но нет, снова Джульетту бросают.

Не на ту поставила.

В офис входит Михалина. Рассказывает, как там дела на площадке, как она не позволила Боброву раскрутить фестиваль на ещё одного рабочего сцены – а зачем, они же и так все справляются!

– Михалин, какие брюки у тебя хорошие, так тебе идут! А где эти твои скинни, что ты с пеной у рта защищала?

– Ни с какой ни пеной у рта, Джульетта Алексеевна, – улыбается Михалина. – Я ещё раз на себя в них посмотрела, вспомнила ваши слова. Да, клёш моим бёдрам подходит намного больше, вы были правы.

– Широкие бёдра – это не недостаток, Михалина, это очень красиво. Умница. Пометь себе где-то, пожалуйста, нужно билеты посмотреть в Копенгаген после фестиваля. На себя и на меня смотри.

Аня бежит на площадку, сердце колотится, и – нет, нет, нет, она не верит, она не уйдёт, она не уйдёт, она не может. 3.

– Я – Анна Горелочкина.

Аня смотрит на своё искажённое изображение на экране телефона: длинное лицо с острыми скулами, тёмные круги под глазами, белая кожа, русые волосы собраны в хвост, глаза сливаются с осенним небом.

– Высокая, худая, белокожая. Внешность самая что ни на есть непримечательная. Полгода я жила без панических атак, и я чувствовала себя в целом хорошо.

Огромный чёрный ворон с криком разрезает небо за головой.

– Мне казалось, я уже здорова, и что всё со мной будет хорошо, и что бездна мне приснилась, да и нет никакой бездны.

– Я – Анна Горелочкина, и уже две недели у меня снова панические атаки.

– Я – Анна Горелочкина, и бездна зовёт меня, да и никогда не переставала. Называйте меня сумасшедшей.

Аня выключает камеру. Зачем это всё, зачем камера? Словно проговаривая и записывая саму себя, она перестаёт быть во всём этом одинокой. Словно говоря со своим цифровым двойником, кивая себе, реагируя на свои поднятые брови, она разделяет всё это хоть с кем-то.

Как собака, которая смотрится в зеркало и рычит на собственное отражение, всё больше оголяя зубы.

– Я начала снижать дозу антидепрессанта. Я начала снижать дозу антидепрессанта.

– Я снова больная.

– Снова размазанная.

– Я снова не справляюсь с этой ёбаной жизнью.

– Я – Анна.

– Анна, Анна, Анна.

Аня закуривает. С сигаретой неудобно держать телефон и смотреть в камеру. На экране – много неба и кусок Аниного лба.

– Правда в том, – Аня хихикает, – правда в том, что мне уже похуй на всех. На Джульетту с её, блядь, фестивалями, желанием сделать лучше, на мои чувства к ней. Что это, блядь, такое – я люблю Джульетту? Я ненавижу Джульетту? Я не понимаю. Я уже заебалась пытаться понять, я так устала.

– Мне похуй на мать, которая меня изнасиловала, и всю жизнь она продолжает это со мной делать. Пошла на хуй, мама!

– Михалина, блядь! Пожалуйста, Михалина, делай фестивали целиком! Все фестивали мира делай! Иди на хуй, Михалина. Да, какая ты несгибаемая сука, да, какая же ты молодец. Иди на хуй, Михалина.

– Вика. Вика… Вообще мне тебе нечего сказать, Вика. Ты мне не сделала ничего плохого, ты мне не сделала ничего хорошего. Наверное, до моего рождения твоя жизнь была лучше, и у тебя были причины меня невзлюбить. Но мне похуй, Вика. Ты никогда не пыталась меня понять, ты никогда не пыталась мне помочь. Наверное, я хуёвая сестра. Я была хуёвой сестрой. Дочкой тоже была хуёвой, и работницей я была хуёвой. Это закономерный конец.

– Я очень устала. Я очень устала. Что же мне делать?

Бездна сияет под ногами, переливается перламутром и золотом. Мне уже похуй – увольняюсь я из «Арт энд блада» или позволяю себя уничтожить «Арт энд бладу» – мне уже по-о-охуй. Как там было у алкаша Буковски? Find what you love and let it kill you? Ну вот и пусть.

Разницы-то нет. Справлюсь я с фестивалем или не справлюсь, улыбнётся мне Джульетта или разорётся на меня Джульетта – мне уже по-о-охуй.

Я ничего не чувствую ни к кому из вас. Просто хочу, блядь, исчезнуть. Я устала. Я не могу больше.

– Чего ты там наговариваешь? – Аня доходит до лофта, к ней приближается Давид.

– Отъебись, Давид.

– Какие мы злые сегодня. Помнишь, Джульетта говорила про эту, – Давид крутит указательным пальцем у виска, – слово забыл.

– Про кого, Давид? Не понимаю, о ком ты.

– Как её зовут? Мелисса? Ванесса? Дочка кого-то из спонсоров. Помнишь, она к Джульетте пристала на фуршете, предложила провести занятие по фридом-дэнс?

– Фридом-дэнс? Танец свободы?

– Да. Танцуешь и вытанцовываешь свои чувства, ну, помнишь? Короче, пойдём. Пойдём танцевать.

– Давид, какое танцевать? Мне… у меня даже нет сил перечислять всё, что мне нужно сейчас сделать.

– Ань, да на хрен это всё. Иди за мной.

Давид берёт Аню за руку, она повинуется, у неё нет сил сопротивляться. Её кожа тут же реагирует на касание Давида, его близость. Как хорошо, что теперь Ане плевать. Как хорошо, что не надо больше думать, что со всем этим делать.

Она следует за ним по коридору бывшего завода – серые стены, бетонный пол. Они заходят в зал. Аня видит женщину и сразу понимает, о ком говорил Давид. Тронутая – так называла её Джульетта, вот это слово, которое он не мог вспомнить.

Женщина с пышными, до лопаток, кудрявыми волосами. Лохматая, странная. Гибкая, c грацией животного.

– Давид! – женщина кидается обнимать Давида. – О, а ты Аня, да? Я видела тебя на «Слезах Брехта»? – женщина улыбается, даже, кажется, искренне.

Аня пытается выдавить улыбку в ответ. Не получается, уголки губ застыли в опущенном положении.

Ванесса вопрошает Давида, придёт ли ещё кто-то – в зале кроме них всего три человека. Давид качает головой и одновременно пожимает плечами – он знает, что никто больше не заявится, но плечи как будто пытаются дать Ванессе надежду.

Ванесса переводит взгляд на Аню.

– Как ты? – она спрашивает так, словно давно знает Аню.

– Хуёво, – неожиданно честно вырывается из Ани.

Женщина кладёт руку Ане на плечо и наклоняет лицо слишком близко, но Аня не отходит, заворожённая цветом глаз Ванессы: изумрудные с золотистыми лучиками вокруг зрачков.

– Тогда я надеюсь, что в танце у тебя получится пройти сквозь стену, в которую ты сейчас бьёшься лбом.

Ванесса отходит к диджейскому пульту, просит Давида что-то подключить и проверить.

Аня в оцепенении. Блядь. Ещё одна сумасшедшая, лохматая вся-из-себя-творческая бабища сейчас чего-то от неё хочет. Какая стена? Что, блядь? Да как же вы все заебали!

Аня не хочет быть здесь, но Аня не хочет быть нигде. Аня повинуется, у Ани атрофия воли. Приди сейчас гуру из деструктивной секты и скажи «на старт, внимание – вскрываем вены», Аня бы ни на секунду не задумалась.

Кудрявая выключает свет, в зале остаётся полумрак.

Она просит лечь на пол. Звучит музыка – что-то ласковое, окутывающее, какой-то эмбиент. Аня смотрит в потолок, по вискам текут слезы.

– Закрываем глаза, – нежно, на выдохе командует кудрявая.

Аня закрывает глаза.

Следуя ла-а-асковым, протя-я-яжным инструкциям кудрявой, Аня чувствует тяжесть тела, то, как тело давит в пол. Аня чувствует, как одежда касается кожи. Как воздух обволакивает лицо, шею, стопы, ладони. Как воздух затекает между пальцев, скользит по влажным щекам.

Аня впервые в жизни пытается услышать тело. Как оно чувствует себя в этой одежде, каково ему в этом пространстве. Покорно следуя указаниям кудрявой, Аня медленно двигает руками и ногами, пытаясь прожить каждое микродвижение, прочувствовать каждый импульс. Тело оттаивает, тело размораживается.

Композиции плавно перетекают одна в другую, музыка становится активнее, энергичнее. Кудрявая произносит, что «можно подняться с пола, когда будете готовы». Аня всё ещё на полу, она не хочет подниматься, на секунду мелькает картинка, что остальные уже давно встали и смотрят на неё, двигающую корпусом лёжа, как на больную, но так же быстро изображение разлетается на осколки.

И в какой-то момент тело просит: пора. Аня переворачивается на бок, садится, продолжая двигаться, и через какое-то время поднимается.

Музыка интенсивнее, руки Ани разлетаются по всё более широкой амплитуде, ноги отталкиваются от пола и приземляются, отталкиваются и приземляются всё громче. Пальцы рук сжимаются, напрягаются, превращаются в когти, которыми Аня разрезает, разрывает чью-то плоть.

Утроба – влажная, склизкая, её стенки плотно держат, её стенки – тюрьма. Младенец-Аня рвёт, разрывает на куски материнскую плоть, нужно постараться, она такая плотная, но сквозь ошмётки и кровь Аня видит свет.

Музыка всё интенсивнее, барабаны стучат в сердце. Дыхание, дыхание становится всё чаще, и чаще, и чаще, и… что?

Она опять задыхается? Она опять умирает?

Но так тому и быть, так тому и быть, если она сдохнет прямо тут. Сил сопротивляться больше нет, грудь сжимается, горло сжимается, воздух не проходит, Аня застывает.

На щеках дрожат солёные капли, вдохи всё громче, чаще, вдохнуть никак, никак не получается. Голова кружится, в горле тошнота, мышцы рук сами собой сокращаются и расслабляются вновь и вновь.

Бездна тут как тут, бездна обжигает пальцы ног. Что там – в бездне? Что там, куда Аня так боится попасть?

Аня чувствует жар бездны.

Аня сдаётся.

Аня позволяет ей себя поглотить.

Бездна плавит, уничтожает Аню.

Кожа ани-хорошей-дочки – сожжена.

Кожа ани-завистливой-сестры – сожжена.

Кожа ани-режущей-себя – сожжена.

Кожа ани-не-такой-как-все – сожжена.

Кожа ани-старательной-студентки – сожжена.

Кожа ани-которой-нет-места-в-этом-мире – сожжена.

Кожа ани-в-арт-энд-блад – сожжена.

Кожа ани-у-которой-проблемы-с-сексом – сожжена.

Кожа ани-борющейся-за-признание-джульетты – сожжена.

Сожжена! Сожжена! Сожжена!

Ани больше нет. Никакой Ани больше нет.

дышит

дышит

она в бездне и она жива

она жива, а значит

Это всё была не она, это всё была не она, как же глупо было думать, что это – она! Что если это всё исчезнет, то придётся быть кем-то другим.

Как же было глупо думать, что вообще надо «кем-то быть»!

За закрытыми веками Ани – огонь, пожирающий всё. Огонь, из которого появится что-то новое.

– Не бойтесь врезаться или помешать друг другу, места достаточно. Доверьтесь танцу, не открывайте глаза, позвольте танцу привести вас туда, куда нужно.

Кожа в подмышках и над рёбрами разрывается, тёплая жидкость течет по бокам и ногам. Аня трясёт руками и ногами, и в какой-то момент чувствует, что у неё не две руки – их четыре. Одну пару рук она поднимает над головой и хлопает ими, второй парой Аня рисует в воздухе волны.

С каждым движением что-то влажное и скользкое хлопает по обнажённым бёдрам. Аня знает, что это, и Аня улыбается. Там пальцы матери, ладонь, предплечье. Там – рука Джульетты. И дальше: Михалины, Вики, отца.

Целый пояс из отрубленных рук!

С улыбкой Аня вырисовывает бёдрами восьмёрки.

На поясе есть и её руки – руки Ани, которой больше нет.

Музыка быстрая и громкая, Аня неистово трясёт конечностями и туловищем. Аня сладострастно размазывает кровь и кишки по коже груди, живота, бёдер.

Аня открывает рот, сливается с голосом в песне, яростным женским голосом.

Аня кричит – Аня рождается.

Крик стихает, но рот остаётся открыт. Аня высовывает язык, из горла чёрным потоком вырывается шипение.

Аня стоит на груде оторванных рук и ног, кишок, мозгов.

Постепенно музыка замедляется.

– А теперь обратите особенное внимание на ваши стопы. С нежностью, вниманием наблюдайте за тем, как они соприкасаются с полом. Вспомните, как они делали каждый шаг в вашей жизни. Со всем возможным состраданием, на которое вы способны, проследите за этим человеком, который идёт этот путь. Ваш путь. Вашу жизнь.

Аня – девочка, которая любит маму. Девочка, режущая свою кожу. Вечно виноватая. Колотящая кулаками. Голодающая, недосыпающая. Убеждённая, что с ней всё не так. Всем что-то доказывающая. Что ей тоже можно жить. Что и ей найдётся место на этой земле.

Но что-то происходит, и Аня больше не внутри этих бесконечных девочек – она снаружи. Она видит их, она наблюдает за ними.

Смутная фигура женщины рядом – мать, идущая свой путь. Ещё одна женщина – Джульетта, поглощённая борьбой. Михалина, Венера. Вика. Такие хрупкие и уязвимые. Такие сильные и ужасно слабые. Как и она сама.

Фигура каждой женщины заключена в отдельный плотный пузырь.

Каждая – в своей колее, каждая на своей траектории. Каждая – в своём отдельном мире. Какая глупость – думать, что можно кого-то спасти! Вот же их путь – каждой из них, каждый выбор они делают сами! Какая глупость – думать, что можно кого-то спасти!

И в Анином пузыре – только Аня.

– Глубокий вдох… Выдох… Откройте глаза, когда будете готовы. Благодарю вас за танец, это было абсолютно прекрасно.

Тепло и свет пропитывают каждую клеточку тела. Свобода пропитывает Аню целиком.

Аня открывает глаза.

Поворачивается. Давид стоит совсем близко. Аня касается его ладони. Обхватывает плечи, прижимается телом. Чувствует через футболку влажную кожу, вдыхает запах пота. Губами сжимает кожу на его шее, зубами впивается в солёную кожу на его шее.

Давид просовывает ладони под Анину рубашку, скользит пальцами по голой спине. Рывком прижимает Аню к себе так, что рёбра хрустят.

Больно.

Аня улыбается.

Ванесса включает свет и предлагает всем сесть в круг шеринга и поделиться опытом. Давид шепчет, что такси уже ждёт, пора ехать на площадку. Аня колеблется. Она не собирается ничем делиться, но остаться почему-то хочет. Ванесса берёт её за руку и показывает на место в кругу. Давид смотрит удивлённо, Аня усаживается на пол. Ванесса извиняется перед всеми, что забыла подушечки, и людям приходится сидеть на полу. Судя по блаженным улыбкам и расслабленным взглядам в никуда, никто не обратил на это внимания.

– Это мой первый опыт совсем свободного движения, полной спонтанности, это было так здорово! – тараторит рыженькая девушка с пышным каре и веснушками на носу.

После неё слово берёт долговязый парень:

– Я впервые за много месяцев по-настоящему расслабился. Спасибо, Ванесса.

Повисает тишина. Аня молчит.

– Ну что ж, благодарю вас за открытость, смелость, за красоту, – Ванесса кладёт ладони на грудную клетку и слегка наклоняется вперёд. – Если вы что-то ещё хотите сказать, но наедине, то я здесь, – и смотрит на Аню.

Аня звонит Михалине, убеждается, что на площадке всё под контролем и Михалина вполне может обойтись без участия Ани. А Михалина, кажется, даже довольна, что останется одна и за главную, её голос звучит бодро и уверенно, и Аня выбирает поверить, что Михалине и правда всё нипочём, и отогнать подальше картинку-воспоминание о той квартире, грязной одежде, листах на полу и бедной, уязвимой Михалине в постели после душа.

Они с Ванессой отправляются в кофейню у лофта.

– То, о чём ты рассказала, Аня, это, конечно, суперопыт, мало кто готов пойти так глубоко. Что же ты собираешься делать дальше? Из «Арт энд блад» будешь увольняться?

Аня пожимает плечами. Ванесса рассказывает, как училась в Берлине и писала диссертацию по практикам свободного танца. Сейчас она думает туда вернуться, потому что в Минске ей становится всё тяжелее, словно сама земля Беларуси тянет и тянет из неё жизненную энергию, а не наполняет, не поддерживает.

– А немецкая земля поддерживала?

– Сложно сказать. Но дышалось мне там легче.

Аня пьёт свой чай (хотела заказать кофе, но передумала в последний момент, вспомнила, что от кофе сердце неистово долбится в горле) и отчётливо чувствует: надо валить. Навсегда или ненадолго, но нужно уехать из Минска как можно скорее после увольнения.

– Ванесса, а что за магистратура эта – Performance Studies? Как универ называется? Там обучение на английском?

Аня достаёт ноутбук и, игнорируя вкладку браузера с непрочитанными письмами, протягивает компьютер Ванессе, чтобы та вбила название университета в гугл.

– Вот оно. Вау, Аня, у них приём заявок через неделю закрывается! – Ванесса светится, её пальцы танцуют.

– Блин, не успеваю, – выдыхает Аня.

Прощайте, свободный Берлин и исцеленная Аня, было приятно о вас помечтать, но реальность бьёт по башке, как всегда, беспощадно.

Или… а почему нет-то? А почему не попробовать? Что она теряет?

– Ванесса, а ты мне поможешь? – да с какой стати ей тебе помогать, Аня, она тебя впервые в жизни видит, с какой стати?

– Конечно, с радостью! – Ванесса выпила уже второй кофе и глаза её блестят так, словно она употребила что-то запрещённое. – Итак, начнём с рекомендательного письма…

Аня находит в почте адрес своей научной руководительницы.

– Если она согласится, но скажет, что нет времени писать – вообще ничего, мы сами напишем и ей пришлём, а она только подпишет!

– В смысле, сами напишем рекомендацию мне?

– Конечно! Все так делают, это нормально! Так, – длинные, покрытые неоновым зелёным лаком ногти Ванессы тыкаются в экран со списком документов, оставляя на нём следы, – так, так. Но нам нужен научный проект, Аня. План твоей магистерской. О чём ты хочешь писать?

Аня молчит.

– Ну подумай. Есть что-то, что тебя по-настоящему волнует… заводит, возбуждает даже! Есть что-то, какой-то феномен, что хотя бы косвенно можно было бы притянуть как «performance», в чём ты сама хотела бы разобраться, изучить, понять, как это работает и почему?

Давид, связывающий девушек. Девушки, которые хотят, чтобы их связывали.

– Шибари. Я хочу исследовать шибари как перформанс, – как с парашютом прыгнула из вертолёта в холодную бесконечность.

– Вау!

Ванесса откидывается на сиденье и восторженно пялится на Аню.

– Вау… Это очень, очень, очень крутая тема! Тут тебе и перформанс, и коммунитас, отношения власти, диалектика раба и господина, вопросы феминизма, свобода самовыражения! Ну и главное, Берлин – настолько правильное место для такого проекта! Там такого, и не только, навалом, там такая фактура, что ты ещё проклянёшь эту тему, потому что по ней не магистерскую – докторскую можно писать!

Ванесса обнимает Аню, Аня тонет в кудрявых волосах, пропитанных ароматами эфирных масел. Что-то изменилось. Произошло нечто огромное и судьбоносное, но настолько тонко, тихо, что никто и не заметил. Аня прикасается к шрамам – и не чувствует ни стыда, ни вины. Это просто шрамы, а она – просто Аня. Не гений, но и не говно. Обычная девочка, которая, возможно, скоро поедет в Берлин.

Девочка, смутно вспоминающая, что когда-то, до всего этого арта и блада, она так любила учиться.