Элисон и Джон с утра пораньше ушли, чтобы встретиться со своими адвокатами.

Томас сидел перед телевизором в гостиной, смотрел повтор сериала «Ох уж эти детки», а Руби занялась уборкой кухни. После ухода Алтеи ей пришлось взять на себя все домашнее хозяйство. Наверху стояли корзины с грязным бельем и мусором, которые нужно было вынести из ванных комнат.

Разбрызгав по кухонной столешнице дезинфицирующее средство, она тщательно протерла ее. Мимо метнулась огромная мясная муха, вылетела в прихожую и присела на картину с изображением красного священника. Руби закрыла глаза и попыталась приглушить завязший в ушах гул.

К счастью, зазвонил домашний телефон. Томас не обратил на него ни малейшего внимания. Он развалился на диване, словно загипнотизированный телевизором. Руби увидела имя вызывающего абонента, высветившееся на экране.

«Мама».

Когда телефон перестал звонить, на базе загорелся индикатор, сигнализирующий о том, что на автоответчике оставлено сообщение. Руби тихонько прикрыла дверь гостиной, потянулась к телефону и включила громкую связь.

Из динамика донесся голос с характерным манхэттенским выговором:

– …Я знаю, что у тебя и так много чего происходит. Я не вмешиваюсь. Я просто волнуюсь за своего внука. Мне никогда не нравилась Руби. С этой девицей что-то не так. В любом случае, пока ты не успела пробить головой потолок, я хочу сказать тебе, что недавно встречалась с Алтеей. Очень милая девушка. Она была просто в ужасе, когда я пришла, и мне пришлось долго уговаривать ее, прежде чем она согласилась впустить меня в свою квартиру. Знаешь, она живет со своей многочисленной родней, и у половины из них нет документов. Алтея – последний человек, который рискнул бы попасть под арест. Она не брала браслет. Говорит, что Руби просто ненавидит ее и что это Руби подбросила браслет ей в сумку. По-моему, она права…

Склонившись над столиком в прихожей, Руби оперлась о него обеими руками и закрыла глаза, пока слушала.

«…Я ведь говорила тебе, что видела, как Руби разговаривает с нашей картиной у тебя в прихожей? Она разговаривала с ней! Или сама с собой. Я упомянула об этом Алтее, и она сказала, что как-то видела то же самое. Руби что-то шептала этой картине. Я никогда тебе не говорила, но давно уже оценила этот портрет. Он относится к эпохе Ренессанса и стоит больше, чем Руби способна заработать за всю свою жизнь. Неужели ты не понимаешь? Это Руби взяла ожерелье моей матери. То, которое я тебе подарила. Нашу семейную реликвию. Я видела, как живет Алтея. Поверь мне, если б она украла дорогое ожерелье и продала его, то так не жила бы…»

У Руби напряглась челюсть.

«…Я знаю, что сейчас вы оба проходите через ад. И прости, что выкапываю все это на свет божий, но кто-то должен был это сделать. С Алтеей обошлись несправедливо. Я думаю, что это Руби забрала ожерелье, а картина будет следующей. Ты должна выгнать Руби. Когда у тебя будет возможность, позвони мне. Я люблю тебя».

База телефона пискнула, когда Эстер повесила трубку. Еще один звуковой сигнал, и на дисплее появился символ в виде конверта. Открыв меню сообщений на телефоне, Руби нажала на «Удалить», и значок конверта исчез.

– Алекса, – произнесла Руби, активируя интернет-колонку, – отправь маме цветы!

«Хорошо, какие цветы вы бы хотели отправить?»

– Букет лилий.

«Хорошо. Какой адрес вы хотели бы использовать для доставки? Западная Семьдесят четвертая улица, один-восемь-один-девять или Хендерсон-плейс, четырнадцать?»

Руби подхватила лежащую рядом ручку, записала адрес Эстер на Хендерсон-плейс, произнесла:

– Отмена.

«Заказ отменен», – отозвалась Алекса.

Гудение мухи опять заполнило уши Руби. Затем послышались шипение и шепот.

Красный священник хотел поговорить.