Смотри, как в ясный день и в бурю

Суворов тверд, велик всегда!

Имев счастие быть адъютантом Графа Суворова около двух лет безотлучно, я многое видел, многое слышал, и решился записать все то, что могу об нем вспомнить на 70 году своей жизни.

Начну с моего приезда в Варшаву: в 1795 году, в августе месяце, явился я к Генерал-Адъютанту Тищенко и спросил: «Когда буду иметь счастие быть представленным Фельдмаршалу?» «Будет время!» – отвечал мне Тищенко. Видя из столь сухого ответа неблагорасположение ко мне Генерал-Адъютанта, я вошел в гостинную, или лучше сказать, в приемную комнату, и сказал Князю А. И. Горчакову о таковом ответе, прибавя, что я сам себя представлю. «Боже тебя сохрани! Я все сделаю» – сказал Князь. В ту же минуту вышел из спальной Тищенко, и Князь сказал ему, что, ежели он не хочет меня представить Фельдмаршалу, то он сам меня представит. Князь едва кончил, как Фельдмаршал прыгнул на средину комнаты, подняв правую руку к козырьку каски; Тищенко тотчас доложил ему: «Адъютант Столыпин!» Он, обернувшись ко мне, спросил: «Где служил твой отец?» Забыв, что батюшка отставлен Лейб-Кампанцем при восшествии на престол Петра III, я отвечал: «Не знаю, Ваше Сиятельство!» Он, приложив указательный и средний пальцы правой руки к губам, вскричал: «В первый раз… не знаю!» Граф Хвостов, тут же бывший, прибавил: «Алексий Емельянович служил по статской службе». Зная, что Фельдмаршал статскую службу не любит, я, вероятно от испуга, вспомнил о Лейб-Кампанском корпусе. И только что Граф Хвостов успел выговорить, я закричал во все горло: «Нет, Ваше Сиятельство, батюшка служил в Лейб-Кампанском корпусе!» Тут Фельдмаршал и все предстоящие засмеялись, видя испуг мой. До самого отъезда его в Петербург, Г-н Тищенко не допускал меня часто быть при нем; мне даже не было объявлено о времени его отъезда в Петербург. В начале ноября месяца, пришед в квартиру Фельдмаршала, узнал я, что он в эту ночь выезжает в Петербург. Тотчас явился я к казначею экстраординарной суммы, получив от него прогонные деньги, а подорожную от Генерала Буксгевдена, начальствовавшего Варшавой, я немедленно, в перекладных санях, пустился догонять Фельдмаршала, обогнал его в ту же ночь и приехал на станцию, где повар уже расположил в камине огонь и приготовил самовар. Почтовые лошади также были готовы. Услышав звон колокольчика, я выскочил в сени, принял Фельдмаршала из дормеза и ввел его в комнату. Он, увидя меня, сказал: «Ты уж здесь – все ли готово?» Я отвечал: «Чай и лошади готовы!» Напившись чаю, он приказал мне ехать вперед, и просить Князя П. И. Багратиона, Командира егерского баталиона, не делать ему встречи, и не отдавать никаких почестей, а собранный баталион распустить. Князь П. И. тотчас распустил баталион. Лошади были готовы; Фельдмаршал, не выходя из дормеза, пустился в путь. Не доезжая одну станцию до Гродно, это уже было утром, он отправил меня к Князю Н. В. Репнину с просьбой о неделании ему никаких встреч. По приезде в Гродно, явился я к Князю и доложил о просьбе Графа; но Князь мне сказал: «Что повеления Императрицы он не может не исполнить!» Мы с адъютантом его, Князем П. Г. Гагариным, отправились к мосту, где были приготовлены мною лошади; Гагарину желательно было видеть Фельдмаршала. Не прошло часу нашего ожидания, как увидел я скачущую кибитку. С кучером на козлах сидел повар, а кибитка была закрыта рогожей. Ту же минуту велел я скорей закладывать лошадей, а повару сказал: «Смотри, чтоб у тебя все было готово!» Кибитка помчалась; а я, оборотясь к Гагарину с превежливым поклоном, просил его довести до сведения Князя Николая Васильевича о проезде Фельмаршала. Гагарин не хотел верить. Я ему сказал, что от мосту не отойду, доколе дормез Графский не приедет, и дал ему честное слово, что по приезде дормеза я растворю дверцы, и что он даже может в него сесть. Когда дормез прибыл, я отворил дверцы и просил Князя в нем посидеть. Гагарин зачал расспрашивать: «Где Фельдмаршал? Денщик ему отвечал, что он давно проскакал в кибитке. Простясь с Гагариным, я пустился догонять Графа. Наше путешествие от Гродно и до Стрельны было без замедления: в Митаве П. А. Фон-Дер-Пален, а в Риге Обер-Комендант, по просьбе Фельдмаршала отменили предписанные церемониалы.

По прибытии в Стрельну Фельдмаршал приказал мне ехать в Петербург к Гр. Н. А. Зубову и от него узнать: «что? как? где?» Камердинер Прохор доложил ему, что нужно купить ленту на косу и пудры; он приказал все искупить. В полночь я отправился из Стрельны в Петербург, где нашел всех спящими; разбудил камердинера Н. А.; он, увидя меня, вскричал: «Ах батюшка!.. где Граф Александр Васильевич?» «В Стрельне» отвечал я. «Поди, буди Графа». Камердинер, разбудя его, позвал меня в спальную, где я нашел Графа и Графиню. Сперва Графиня Н. А. спросила меня: «Здоров батюшка?» А Граф: «Ну, что, Александр, за чем приехал?» Я слово в слово повторил словесное приказание Фельдмаршала: «что? как? где?» «Ох уж вы мне!.. все хорошо!.. – сказал Граф. – Сестра твоя Хастатова с мужем здесь, поезжай к ним, да спи спокойно; я завтра, поутру, поеду в Стрельну; прощай!» Ленту и пудры для Фельдмаршала, Граф Н. А. приказал камердинеру все искупить; я же отправился к сестре моей.

Утром я уже не застал Графа Н. А.; а майор Смоленского драгунского полка Ф. П. Уваров сказал мне, что с Графом поехали Генералы: П. А. Исленьев и Н. Д. Арсеньев; я пустился обгонять их; но только что взошел в комнату, где был Фельдмаршал, увидел, что карета Графа Зубова подъехала к крыльцу, доложил о приезде его. Фельдмаршал приказал его впустить.

Поезд наш из Стрельны до Зимнего дворца состоял из придворной осьмистекольной кареты в восемь лошадей, в ней сидели: Фельдмаршал в полном мундире без шубы, с шляпою в руках, подле него Граф Н. А., насупротив П. А. Исленьев и Н. Д. Арсеньев, также без шуб, с шляпами в руках; одно окошко было опущено (это было в ноябре около 20-го числа), приехавши во Дворец и взошед по маленькой лестнице, что ныне называется Комендантская, Граф Н. А., обернувшись ко мне, сказал: «Твой молодец нас всех заморозил!» Во внутренних комнатах, на половине Великой Екатерины, я увидел, какое внимание было оказываемо даже к прислугам Фельдмаршала: все зеркала в комнатах Императрицы были завешены. По ее приказанию велено было узнать все его привычки и выполнять их. Фельдмаршалу и его свите назначен Таврический дворец для жительства.

В течении трехмесячного пребывания нашего в Петербурге, когда Фельдмаршал обедал у себя, всегда бывали у него гости; а за стол садились в 10 часов утра, но не ранее.

Достоин замечания различный прием, сделанный им двум вельможам. Раз, за столом, раскладывал я горячее, Фельдмаршал спросил: «Чей это экипаж?» Я, взглянув в окно, доложил: «Графа Остермана!» Фельдмаршал выскочил из-за стола и выбежал на крыльцо так поспешно, что я, находясь ближе его к двери, не мог его предупредить; лакей Г. Остермана только что успел отворить дверцу у кареты, как он вскочил в нее, благодарил Остермана за сделанную ему честь посещением, и, поговоря минут десять, простился с ним. Остерман был в то время Вице-Канцлером Иностранной Коллегии, но оною не управлял. Через несколько дней, сидя за обедом, Фельдмаршал спросил: «Чей это экипаж?» Я отвечал: «Графа Безбородко!» Он не встал из-за стола; а когда Граф Безбородко вошел в столовую, он велел подать стул подле себя и сказал ему: «Вам Граф А. А. еще рано кушать, прошу посидеть!» Безбородко, поговорив с четверть часа, откланялся; Фельдмаршал не встал его провожать. В то время А. А. Безбородко был Действительный Тайный Советник и управлял Иностранною Коллегиею.

…

В 1797 году, в начале апреля месяца, мы выехали из Петербурга в Тульчин, где Фельдмаршал должен был сформировать армию из ста тысяч человек против Французской республики. Примечательно в пути было одно: на последней станции к Вишкам, селению Фельдмаршала, Графа П. А. Румянцева-Задунайского, Граф А. В. оделся в полный Фельдмаршальский мундир и во всех орденах, подъехав к воротам дома, вышел из кареты с шляпою в руки, прошел чрез весь двор пешком. Часа через два он отправился в путь.

По приезде в Тульчин, Фельдмаршал занялся составлением армии. Местечко Тульчин принадлежало Графу Потоцкому, который сам жил в Усмане, супруга же его, урожденная Княгиня Мнишек, Статс-Дама Российского Двора, с четырьмя дочерьми, жила в Тульчине и занимала верхний этаж дома, в нижнем этаже которого поместился Фельдмаршал.

Просыпался он в два часа пополуночи; окачивался холодною водою и обтирался простынею перед камином; потом пил чай, и призвав к себе повара, заказывал ему обед из 4-х или 5-ти кушаньев, которые подавались в маленьких горшочках; потом занимался делами, и потом, читал или писал на разных языках; обедал в 8 часов поутру; отобедав, ложился спать; в 4 часа пополудни – вечерняя заря; после зари, напившись чаю, отдавал приказания правителю Канцелярии, Генерал-Адъютанту Д. Д. Мандрыке; в 10 часов ложился спать; на кануне праздников, в домовой походной церкви всегда бывал он у заутрени; а в самый праздник у обедни. К заутрени являлась рота, находившаяся в карауле, как офицеры, так и солдаты, кроме бывших на притинах, все долженствовали быть в церкви. По субботам, войскам, стоявшим в Тульчине, ученье и потом развод; перед разводом Фельдмаршал всегда говорил солдатам наученье: «Солдат стоит стрелкой; – четвертого вижу; пятого не вижу; солдат на походе равняется локтем; солдатский шаг – аршин, в захождении полтора; солдат стреляет редко, да метко; штыком колет крепко; пуля дура, штык молодец; пуля обмишулится, штык никогда; солдат бережет пулю на три дня. – Безбожные, окаянные Французишки убили своего Царя. Они дерутся колоннами, и нам, братцы-ребята, должно учиться драться колоннами».

В первую субботу учились драться колоннами. Фельдмаршалу угодно было приказать мне стать с солдатским ружьем в первой шеренге пехотного полка; по окончании ученья пожаловал меня в унтер-офицеры. Во вторую субботу приказал мне стать в первой шеренге кавалерийского полка и по окончании учения сказал: «Жалую тебя в офицеры и берегу к себе в адъютанты».

Приказания Фельдмаршал отдавал мне самые лаконические, так, что я часто должен был угадывать смысл их. Когда Смоленский драгунский полк входил в Тульчин, Фельдмаршалу угодно было ехать за город смотреть его на марше; он ехал верхом на казацкой лошади, в галоп, с плетью в руке; обернувшись ко мне и указав плетью на полк, сказал: «Э! a!» Я пустился сказать и усмотрел, что третий баталион потерял дистанцию; причиною этого было замедление в ходу пушек; я тотчас именем Фельдмаршала приказал артиллерийскому офицеру с пушками податься вперед, и дистанция тем сохранилась; по возвращении моем Фельдмаршал не сказал ни слова.

Однажды Фельдмаршал, после обеда, вскричал: «Мальчик!» – он иначе не звал меня, и я тотчас взошел; он умывался и спросил меня: «Завтра суббота?». «Так, Ваше Сиятельство!» – «Пушки не боялись бы лошадей, а лошади пушек!» Видя, что он замолчал и продолжал умываться, я вышел, послал ординарца позвать дежурных подполковников: по кавалерии Каменева, а по пехоте Тихановского, и передал им словесно приказание Фельдмаршала слово в слово. Они не поняли и спрашивали меня: «Что бы оно значило?» – «Вспомните, господа, первое учение колоннами, – сказал я; – пехота училась против кавалерии! А потом артиллерия, но кавалерия против артиллерии еще не училась; прикажите стрелять из пушек, и как скоро пушки загремят, я взойду в спальную посмотреть, есть ли в камине огонь? Ежели мы ошиблись, Фельдмаршал тотчас меня спросит: что за пальба? Я ему доложу, как я понял его приказание и передал вам; но ежели мы поняли, то он, обернувшись ко мне, приставит два пальца к губам, и зачнет заниматься тем, чем занимался». Точно так и случилось. Как скоро пушки загремели, я взошел в спальную, Фельдмаршал обернулся ко мне, и, приставя два пальца к губам, зачал заниматься по-прежнему; а я посмотрел в камине огонь и вышел вон.

Раз Фельдмаршал приказал мне позвать начальника Провиантской Комиссии при армии, Полковника Н. А. Дьякова. Когда он взошел, Фельдмаршал сказал ему: «Н. А., все запасные магазины были бы у тебя наполнены, и все, что принадлежит к подвижным магазейнам, было б в исправности; но ежели, Боже сохрани! Где-либо провианта не достанет, то, ей! ей! На первой осине я тебя повешу… ты знаешь, друг мой, что я тебя люблю, и слово сдержу!»

В кабинете я не слыхивал шуточных разговоров и не видал каких-либо проказ; за обедом дело было иное.

Однажды после обеда Фельдмаршал лег отдыхать; Прошка ушел к своей жене; деньщиков отпустил я обедать. (Прошка и деньщики составляли всю его услугу). Я лег подле спальной на диван и заснул крепко. Вдруг слышу, что Прошка меня громко будит. Я побранил его за шум, думая, что Фельдмаршал спит; но он сказал мне, что Фельдмаршала в спальной нет. Я вскочил с дивана и осмотря спальную, кинулся в переднюю, спросил: не проходил ли Фельдмаршал? «Нет, ваше благородие!» – отвечали деньщики. Возвратясь в ту комнату, где я спал, увидал, что окошко в сад открыто; я ту же минуту, надев шпагу, выпрыгнул в окошко, побежал по аллее и заметил, что Фельдмаршал идет полем к водяной мельнице. Вышед в калитку, пустился его догонять. Он, услышав мои шаги, прибавил шагу, но вдруг остановился и оборотясь ко мне, сказал: «Устал, Ваше Благородие?» – «Немного, Ваше Сиятельство!» – сказал я. – «Так пойдем домой!»

Раз получено было донесение о повальной болезни и большой смертности в дивизии Генерал-Поручика Д. Киселева; Фельдмаршал отрядил дежурного Подполковника Каменева с строгим приказанием произвести следствие и привести больницы в должный порядок: «Солдату не нужно латинской кухни, но довольно травки-муравки; солдату отдых; в больницах чистота!» Вместе с этим дивизионному Командиру предписано явиться в главную квартиру. Увидав в дверь, что в залу вошел Д. И. Киселев, я тотчас вышел к нему и сказал, что Фельдмаршал еще не выходил, и вместе с тем просил его на сей раз Фельдмаршалу еще не являться. «Да ведь он знает, что я приехал!» – возразил Д. И. Киселев. – «Да, – сказал я, – Плац-Майор и Мильд-Ефрейтор вчерась еще доложили о вашем приезде». – «Ну, как же мне ныне не явиться?» – продолжал Д. И. Киселев. – «Фельдмаршал в неудовольствии на вас, – сказал я; – послушайтесь меня, не являйтесь и сего дня». Д. И. послушался меня и уехал к дежурному Генералу Н. Д. Арсеньеву. На другое утро по обыкновению Фельдмаршал закричал: «Мальчик!» Я тотчас вхожу в спальную. «Д. И. приехал?» – «Так Ваше Сиятельство!» – «Поди, зови его кушать!» Вхожу в комнаты и прошу Д. И. от имени Фельдмаршала кушать. «Это не может быть; я еще ему не являлся», – сказал Д. И. Киселев. «Смею-ли я именем Фельдмаршала, без его приказания просить к нему кушать?» – возразил я. Арсеньев, тут бывший, сказал: «Что, брат Киселев, видно, Столыпин лучше нашего знает Фельдмаршала?» Когда все приглашенные к столу съехались, Фельдмаршал вышел и подошел к Генералу Киселеву, сказал: «Здравствуй, друг мой, Д. И., садись подле меня!» – и во все время обеда проговорил с ним дружески. Вставши из-за стола и по уходе Фельдмаршала, Д. И. спросил меня: «Почему ты узнал, что мне будет такой прием?» – «К Фельдмаршалу я уже привык и знаю, что он доволен всегда одним раскаянием виноватого; а как вы медлили ему представляться, то он и полагал, что вы чувствуете вашу вину… не знаете как ему явиться».

Однажды у Фельдмаршала за столом гостей было весьма много; подле меня сидел Полковник П. А. Борщев, который в продолжении обеда со мной разговаривал; перед самым окончанием обеда Фельдмаршал сказал мне: «Мальчишка! берегись: ведь П. А. фран-масон; он все знает, что делается. П. А.! что теперь делает Китайский Император?» Борщев отвечал: «Он уже отобедал; встал из-за стола и пошел почивать». Граф, встав из-за стола, сказал: «И нам пора спать!» и ушел.

В другой раз гостей было много, в том числе семейство Французских эмигрантов: старик Виконт де Полиньяк, сын его Дюк де Полиньяк, внук его Арман де Полиньяк и Шевалье дела Ривьер. Я далеко сидел от Фельдмаршала и не слыхал его разговора, вдруг дежурный Генерал сказал довольно громко: «Столыпин! Фельдмаршал вас спрашивает». Я привстал и сказал: «Что прикажите, Ваше Сиятельство?» – «Чем у нас чистят полы?» спросил меня Фельдмаршал. «Нашатырем, Ваше Сиятельство», – отвечал я. «Что стоит в день!» – «Двадцать пять червонцев». – «Помилуй Бог, как дорого!» Когда все встали из-за стола, меня спрашивали: «Как мне в голову взошел нашатырь?» Я уверял, что сам того не понимаю; но зная, что за обедом Фельдмаршал всегда шутит и не терпит медленности в ответах, я сказал ему первое слово, которое мне попалось.

В иностранных газетах 1796 года писано было, что Генерал Моро окружен австрийскими войсками и что он как будто в западне; в них все объяснено было обстоятельно, сказаны имена Австрийских Генералов, сколько у кого войск и как они расположены. В одно утро Фельдмаршал приказал мне отнести газеты к инженерному полковнику Фалькони, чтоб он по сим известиям начертил план и статью из газет перевел на русский язык, и когда все будет готово, то, поставя палатку в саду, после вечерней зари, пригласить туда всех Генералов на чай. По пробитии зари Фельдмаршал и Генералы сели вокруг стола; но Г. Фалькони еще не было. Фельдмаршал приказал читать вслух перевод из иностранных ведомостей; вошедший Полковник Фалькони тут же представил и план, им начерченный; тогда Фельдмаршал сказал: «На военном совете начинают дело с младших: почему рассматривайте по очереди и объявляйте всякий свою мысль!» Все Генералы, рассмотрев прилежно план, объявили, что если Генерал Моро не захочет жертвовать войсками, под командой его находящимися, то он должен будет сдаться. Фельдмаршал же, взглянув пристально на план, сказал, указывая на расположение войск на план: «Ежели этот Австрийский Генерал не успеет подать помощь Генералу, защищающему мост, то Моро тут пробьется!»

Не упомню, через сколько времени, в газетах было видно: что именно тот Генерал, про которого говорил Фельдмаршал, не успел помочь Генералу, защищавшему мост, и Моро пробился, и тем спас войско от плена, и себя прославил.

В одно воскресенье Фельдмаршал пошел к заутрени, я за ним. Он стал на левый клирос подле дьячка, я ж возле клироса, а потом пошел, чтобы впустить в церковь роту солдат, в карауле бывшую. Когда офицеры и солдаты стали во фронт, тогда я ушел опять к левому клиросу. Не прошло и четверти часа, как Фельдмаршал вскричал: «Воняет! воняет!» В церкви были: священник в алтаре, дьячек на клиросе, я, офицеры с ротою солдат. Я обошел все ряды солдат и, увидав в передней у дверей старуху в оборванном и замаранном одеянии, тот час приказал денщику ее выпроводить. Когда я возвратился на свое место, Фельдмаршал спросил меня: «От чего?» – «Замаранная старуха, Ваше Сиятельство… я ее выпроводил.» Он вскричал: «Тьфу, погано!»

Между заутренею и обеднею я пошел к себе на квартиру, чтобы переодеться. У Фельдмаршала болела нога, и я во все время болезни спал на диване у спальной. Когда я пришел к нему, камердинер его Прошка сказал мне, что в мое отсутствие Тищенко и Тихановский в разговоре с Фельдмаршалом произносили мое имя, я весьма спокойно отвечал ему, что мало ли о чем говорят. Перед каждым обедом, так как у меня не дрожали руки, я наливал Фельдмаршалу водку, и он бывало всегда примолвит: «эр фикс не улетит!» В этот же день, когда я подавал ему рюмку с водкою, он отвернулся от меня к дежурному Генералу Арсеньеву. Я доложил ему: «Прикажете ли водки?» Он вдруг вскричал: «Н. Д.! обманывает: говорит вода». Я повторил: Водка, Ваше Сиятельство!» Фельдмаршал сказал: «сердится!» и сел за стол. Я стал раскладывать горячее; спрашиваю: Н. Д. чего прикажите, щей, или супу?» Фельдмаршал, имея перед собою свои горшочки, сам себе раскладывал и сказал: «Н. Д.! обманет, обманет!» Я весьма громко возразил: «Ваше Сиятельство, ложь Русскому дворянину нейдет, и грамотой дворянской ему запрещается лгать и обманывать!» Фельдмаршал закричал: «сердится! сердится!» Вставши из-за стола, он пошел к себе, а Н. Д. мне сказал: «Как можно так смело говорить с Фельдмаршалом!» – «Я опасаюсь, – отвечал я, – что меня выпишут из адъютантов в армейский полк; но совесть моя чиста!» Надобно знать, что Тищенко и Тихановский донесли Фельдмаршалу, что воняло в церкви не от старухи, а от солдат; старухи никакой будто не было; что все это я выдумал. В течение нескольких недель не проходило ни одного обеда, чтоб Фельдмаршал не повторял: «Обманет!», и потому я и решился сказать Д. Д. Мандрике, что буду просить Фельдмаршала приказать исследовать: была ли старуха у дверей церкви или нет. Он мне отвечал: «Как тебе не стыдно; разве ты не видишь, что Граф шутит, а не то давно бы он выписал тебя в какой-нибудь полк». Чрез несколько времени, 22 октября, в день коронации Великой Екатерины, Фельдмаршал, идя к обедни, вдруг остановился среди залы и сказал: «Андрыка! (он так звал Мандрыку) скажи мальчишке, чтоб он не плакал: 24 ноября он Генерал-Аудитор-Лейтенант; а взошед в Вену, он Генерал-Адьютант!» Мандрыка подошел ко мне и сказал: «Ты сам слышал, нечего тебе пересказывать!» Я же вскричал довольно громко: «Мне не плакать должно, а благодарить Создателя, что имею счастие быть адъютантом». Фельдмаршал, как будто выслушав мой ответ, пошел в церковь. В этот день он произвел из Капитанов в секунд-майоры Павла Петровича Турчанинова и Николая Семеновича Жигулина; почему и велел мне сказать, чтоб я не плакал, что и доказывало, что он не верил тому, что на меня ему наговорили.

В течение сентября войско училось производить ночные нападения. Было сделано земляное укрепление, окруженное в три ряда волчьими ямами; это укрепление в одно из таковых нападений брали приступом.

В ноябрь с 12-го на 13-е число провел я всю ночь у Графа и потому посли обеда пошел на свою квартиру отдохнуть, как в третьем часу мой человек меня разбудил, и сказал, что Д. Д. Мандрыка и С. Д. Панчулидзев ко мне идут; «Что заспался? Скоро к зоре… пойдем-ка!» Мы лишь вышли на площадь, Д. Д. продолжал: «Знаешь ли, ведь Государыня скончалась?» Меня так поразило это известие, что я сказал: «Не может быть!» Тогда он мне показал конверт с Императорскою печатью и спросил меня: «Что нам делать? Я пришел с тобой посоветоваться.» – «Ежели вы доложите теперь Фельдмаршалу, – сказал я, – он целую ночь проплачет и не уснет, ослабнет, и легко может быть, что не вынесет своего горя. Не лучше ли будет, если я останусь у него, и к себе на квартиру спать не пойду. Он по обыкновению в два часа закричит: «мальчик!», я к нему взойду. Он спросить: «что нового?», я ему доложу: Д. Д. приходил, но вы изволили почивать. Он велит мне вас позвать; я сам пойду вас будить, и, пока вы одеваетесь, Фельдмаршал уже окатится холодной водой, перед камином оботрется, повар напоит его чаем и получит приказание о 4 или 5 кушаньях к обеду; тогда можно надеяться, что никакого несчастия не случится». Мандрыка на это согласился, и точно так и сделали. Потом, когда он вышел от Фельдмаршала, то сказал мне: «Тебя спрашивает!» Я вошел и получил следующий приказ: «Сегодня обедня! всем быть в парадных мундирах; священнику в богатом облачении; после обедни царский молебен; а потом присяги и панихида!» Я тотчас велел объявить приказ чрез ординарцев. Настал час обедни; Фельдмаршал, в полном мундире, во всех орденах, у шляпы петлицы и перо бриллиантовое, прямо пошел в алтарь; я взошел было за ним, но он стоя на коленях и, не обращаясь ко мне, махнул рукой, и я вышел из алтаря и стал у левого клироса. Пред окончанием литургии дьячек подошел ко мне и сказал, что Фельдмаршал просит воды; обернувшись, я увидал, что деньщик держит уже на подносе стакан воды и полотенце, и тотчас передал все это дьячку. О приготовлении воды и полотенца я не знал; но полагаю, что это было сделано по приказанию самого Фельдмаршала. По окончании литургии он вышел из алтаря и стал на левый клирос; нельзя было и приметить из его лица, что он плакал. После благодарственного молебна все вышли на площадь; он сам командовал войсками, а по окончании присяги, возвратясь в церковь, отслужили панихиду по усопшей Монархине. Фельдмаршал также все это время был в алтаре. После священник сказывал мне, что он, как во время литургии, так равно и во время панихиды стоял на коленях и горько плакал. В зал, где уже кушанье было на столе, Фельдмаршал говорил с Статс-Дамою Графинею Потоцкою, урожденною Княгинею Мнишек и с окружающими его, но никто не мог заметить на его лице грусть, стеснившую его сердце.

В скором времени скончался дежурный Генерал И. Д. Арсеньев. Граф приказал мне остаться в Тульчине для его погребения, а сам переехал в деревню, отстоящую на 12 верст.

В одно утро приходит ко мне унтер-офицер с гауптвахты с донесением о прибытии Генерал-Адъютанта Баратынского; я тотчас явился к нему; он спросил меня: «Где Фельдмаршал?» – «В деревне, в 12-ти верстах, – отвечал я. «Прикажите поскорее лошадей: я прислан Государем Императором.» «Лошадей заложили разом, Генерал-Адъютанту в дормез, мне тройку в телегу. Я, прискакав к Фельдмаршалу, доложил ему, что от Государя Императора едет Генерал-Адъютант Баратынский. Он приказал по приезду впустить его. Они в спальне говорили часа с два. По выходе Г. Баратынского я приказал подать дормез и сам надел чуйку. Г. Баратынский спросил меня: «Ты куда?» – «За вами, Ваше Превосходительство, для получения ваших приказаний», – отвечал я. «Сядемте вместе со мною». – «За честь себе поставлю!» Лишь только мы сели в дормез, как он сказал: «Боже мой! Какое несчастие, что Государю Графа так оклеветали; я более ничего не желал как того, чтобы Государь хоть с час пробыл бы с ним в кабинете, для блага Государя и Отечества!» По возвращении нашем в Тульчин, Г. Баратынский немедленно отправился в Петербург. Причина приезда и разговор его с Графом остались для всех нас тайной.

До воцарении Императора Павла I Генерал-Фельдмаршалы имели право жаловать чинами до Полковников.

Фельдмаршал, получа известие о кончине Императрицы Екатернны II, произвел меня в секунд-майоры, в день Архангела Михаила, т. е. 8 ноября: ибо он всегда и всех жаловал в праздничные дни; но Государь Император не утвердил моего производства, и приказал уведомить Фельдмаршала, что в его царствование жаловать никто не имеет права.

В истории Суворова, сочиненной Полевым, описано на странице 208-й прощание Фельдмаршала с любимым его Фанагорийским полком. Прощания этого вовсе не было. Я один находился при Графе, когда он в 1797 году марта 1-го дня в три часа пополуночи отправился из Тульчина. Это мне памятно и тем, что тогда он перекрестил меня, поцеловал в лоб и, ударив по плечу, сказал: «Бог милостив, мы еще послужим вместе!» К моему несчастию, сего не случилось. Д. Д. Мандрыка, Н. Г. Тищенко, П. П. Носков и Стивриаков, бывшие уже в отставке, отправились в пять часов утра за Графом в Кобрино. Провод никаких не бывало!