Сразу после ужина я отправилась на конюшни, смотреть на карету.

Торбранд занимался ею весь день, пока мы нашим дружным коллективом колдовали над рассадой. Я решила, что раз он так старательно ею занимался, значит, стоит посмотреть.

Карету выгнали из строения рядом с конюшней, и теперь она стояла во внутреннем дворе. Подойдя к ней, я довольно таки долго на неё смотрела, и увиденное меня немного расстроило.

Она была... почтенной, видавшей виды. Старой её не назовёшь, — Боже упаси, — именно почтенной. Дерево потемнело от времени и влаги настолько, что определить изначальный цвет было невозможно. Колёса с виду были довольно крепкими, хотя одно из них явно слегка косило, совсем чуть-чуть, почти не заметно, если не приглядываться. Но, возможно, я излишне придираюсь. Дверца закрывалась на щеколду, которая блестела, как единственная нарядная вещь на ком-то очень бедно одетом. Внутри на сиденье лежала овчина, видимо брошенная для того, чтобы скрыть состояние обивки.

Я несколько раз обошла вокруг кареты, постучала по ней, потрогала колёса, посмотрела на дышло.

— Главное, Торбранд, чтобы она не развалилась под моим весом.

— Не развалится.

— Она очень... — я подбирала слово, — возрастная.

— Ей лет тридцать, не меньше.

— Вот я и говорю, взрослая тётенька. — Я открыла дверцу и снова заглянула внутрь. Овчина пахла так себе, и её запах смешивался с застоявшимся запахом кареты. — Торбранд, а она точно поедет?

— Я сегодня весь день ею занимался, Лиза.

— И?

— Поедет. Колёса смазал, ось проверил, дышло укрепил. — Он чуть помолчал. — Обивку менять не стал, не на что пока, но овчину положил.

— Я заметила. Это было очень деликатно с твоей стороны. Пожалуйста, только давай её проветрим до отъезда, пахнет не очень.

Я встала ступеньку — держит. Полностью в неё залезла, попробовала посидеть, покрутиться, облокотиться на спинку кареты, — вроде бы всё хорошо, карета не скрипнула, не накренилась, да и других претензий мне не высказала.

Внутри кареты я сидела совсем недолго, но и этого времени хватило, чтобы мне поплохело от запаха, собравшегося внутри, нагретого солнцем и пропитанного всем, чем пропитываются кареты за тридцать лет.

— Окно открывается? — крикнула я.

— Нет.

— Отлично.

Я вылезла обратно, встала рядом Торбрандом и посмотрела на карету так, как смотрят на то, чего избежать невозможно. Где-то в глубине своего московского, насквозь практичного существа я, конечно, понимала, что альтернатива — ехать верхом, а это, учитывая мои отношения с лошадьми, вариант примерно такой же весёлый, как идти пешком через горы с рюкзаком.

— Послужит ещё?

— Не один год, Лиза, не накручивай себя.

— Ты это говоришь, чтобы мне стало лучше, или потому что это правда?

— Потому что это правда.

Я снова посмотрела на карету. В ней было что-то такое, что даже тронуло меня за сердце. Она, как и всё в этом замке, держалась из последних сил, но держалась.

— Ладно, Торбранд, едем. Но если я приеду к Эйнару и вывалюсь из неё на ходу, ты скажешь, что я так и было задумано.

— Хорошо, так и скажу, — пообещал Торбранд, рассмеявшись. Главное, что бы тебя не вытошнило прямо на него. Матушку в ней частенько укачивало, поэтому она предпочитала ездить верхом.

Я засмеялась. — Надеюсь, всё обойдётся. Только давай подержим её открытой, застоялась она, пусть подышит, хорошо?

— Хорошо, Лиза, проветрим, не волнуйся.

Закончив осматривать карету, я отправилась на поиски Эльзы и нашла я её там, где она обычно и обитала в такое время — на кухне. Она сидела у очага на низком табурете, и чинила что-то из белья. Увидев меня на пороге, она приподняла голову и молча кивнула на соседний табурет.

Я присела.

Несколько минут мы молчали. В очаге потрескивали поленья. За окном уже начинало темнеть и я уже научилась воспринимать ранние сумерки Нордхейма как должное.

— Взвар будешь? — спросила наконец Эльза, откладывая шитьё.

— Буду.

Она потянулась к котелку, который висел над огнём, и разлила по двум глиняным кружкам густой, тёмно-рубиновый напиток. От него шёл пар и кисловатый, с горчинкой запах.

Я взяла кружку обеими руками — она была горячей, и с удовольствием сделала первый глоток.

— Эльза, мне нужна твоя помощь. Мы едем в гости к ярлу Эйнару, ты, наверное, об этом уже слышала. А я совершенно не знакома с вашими обычаями, и не знаю, как себя вести, что можно, а что нельзя, говорить, как сидеть за столом и... — я сделала паузу, — и вообще, разрешено ли там женщинам говорить?

Эльза смотрела на меня с удивлением, а когда я заговорила про возможность говорить женщинам в присутствии мужчин, её брови взлетели.

— Говорить разрешено, что ж нет-то, мы же не немые.

Я выдохнула. — Тогда с этого и начнём.

Она сделала маленький глоток взвара, подумала, и начала говорить.

Первое, о чём она мне поведала — это про гостевой закон. Оказалось, что в этом мире он был не просто традицией, а чем-то близким к священному действу. Хозяин, принявший гостя под крышу, отвечал за него жизнью. Гость, принятый в дом, отвечал честью. Нарушить гостевой закон значило навлечь на себя такой позор, который не смоется и за три будущих поколения. Поэтому он так свято чтился всеми.

— Когда подойдёшь к порогу дома Эйнара, — объясняла Эльза, поудобнее устроившись на табурете, — не торопись переступать порог. Остановись и подожди, пока тебя встретят. Если на встречу выйдет сам хозяин, то это честь, а если пришлёт вместо себя слугу, то это значит, что ты гость, но не почётный. Не обижайся на это, просто знай.

— А что нужно сделать, когда встретят?

— Назвать своё имя и имя того, кто тебя привёз. В твоём случае, ты назовёшь своё имя и имя ярла. Это важный момент. Ты едешь как его гостья, под его именем, значит, и за тебя он отвечает своей честью. Помни об этом.

Я помнила, ещё как помнила. За годы работы я хорошо усвоила, чьё имя ты представляешь, тому и приходится отвечать за каждое сказанное тобой слово.

— Нужно обязательно привезти подарок для хозяина дома. Он не должен быть богатым, ведь ярл может принять это за насмешку. Но и не пустой, ни в коем случае. — Она задумалась. — Что у тебя есть такого, что ты можешь подарить?

Я мысленно перебрала запасы и расстроилась. Из моих запасов осталось лишь бутылка вина и бутылка водки. Остался ещё сыр, но я не отдам его ни за какие коврижки, вдруг у нас получится сделать из него закваску для сыра?

— Вино я хотела распить с тобой, если у нас всё получится, поэтому его я не отдам.

Водка. Вот её мне не жалко. — Я подняла взгляд на Эльзу. — А какие крепкие напитки у вас вообще есть? Что пьют мужчины?

Эльза чуть помолчала, обхватив кружку.

— Эль варят везде, из ячменя, и у Эйнара он, говорят, хорош. Мёд пьют на праздниках, но это напиток богатых, ведь мёд нынче дорог. Есть ещё настойки на ягодах и травах, но это больше женское, для здоровья. А что такое водка?

— Это тоже зерновой напиток, только крепости в нём столько, что с непривычки не каждый устоит на ногах. Пьют её из очень маленьких стаканчиков, — я на пальцах показала примерный объём.

— Это... так не бывает. Я за свою жизнь разного повидала, но о таком не слышала. — Тут она неожиданно рассмеялась, — вот бы я посмотрела на это… Наверняка же будут храбриться и по многу за раз себе наливать, — тут уж она совсем расхохоталась, а я вслед за ней.

— Вот именно, думаю, ярла мне удастся удивить, и главное, что бы он был адекватен.

— Значит порешали мы с тобой, что ты даришь эту самую водку. Но скажи ему сразу, что этот напиток особенный и он из далёких земель. Пусть знает, что ты привезла что-то редкое и ценное. Подарок должен иметь историю, понимаешь? И чем история интереснее, тем дороже подарок, ведь у нас не ценят вещь саму по себе, а ценят то, что за ней стоит.

— Историю я расскажу, таких историй у меня было предостаточно. Пожалуй, это единственное, чего мне было не занимать.

Потом Эльза перешла к столу.

Стол у Эйнара — это, по её словам, и пытка, и целое сражение, но только для непосвящённых. В нашем замке, ещё при матушке ярла, было так же. Здесь всё имело значение, — где ты сидишь, как и когда тянешься к еде, как держишь кружку. Ты всегда должна понимать, что говорить и чего не говорить ни в коем случае, как бы тебя не подначивали.

— Сядешь, где укажут, — наставляла она меня с интонацией учителя, который объясняет азы правописания непонятливым ученикам. — Самые почётные места по правую и левую руку от хозяина. Если вас посадят туда, то это очень хорошо. Если ниже по столу, то не выказывай разочарования ни лицом, ни словом.

Я мрачно покивала. — С этим я справлюсь, не переживай.

— Пить и есть начинают после того, как хозяин поднимет кружку и начнёт читать здравицу. Если заговорит о Богах, то молчи и кивай. Если заговорит о роде — молчи и кивай. Если спросит тебя о чём либо, то отвечай кратко и с уважением. Лиза, ты для них чужая, и тем более не сможешь похвастать Родом, поэтому не торопись показывать зубы.

— А если меня оскорбят?

— Оскорбление за столом большая редкость. Гостевой закон тебя тут защитит. Но если что-то случится... — Эльза помолчала. — Торбранд будет рядом. Он тебе и щит, и меч. Главное, не лезь на рожон, ведь ты не дома. Это дома стены помогают, а там…

Я поняла, что за языком нужно будет следить с особой тщательностью. Торбранд защитит конечно. Главное, чтобы моя глупость не стала братской могилой. Ладно, дальше, — я сбросила с себя наваждение.

— Едят руками или ложкой? — спросила я, кивнув на воображаемый стол.

— Нож у тебя будет свой. Носи его с собой, на поясе. Это обычай — каждый приходит со своим ножом. Без ножа за стол не садятся, это как прийти на пир голым.

— Великолепно! И где мне взять нож?

— Я тебе его дам, есть у меня запасной. Он женский, с костяной рукоятью, красивый. И знай, что хлеб ножом не режут никогда. Его ломают руками. И не сминай его в руках перед едой — примета нехорошая, к голоду.

— Хорошо. Хлеб не мять.

— Ни в коем случае не облокачивайся двумя локтями на стол. Один локоть поставить можно, и то, если пир затянулся, а оба уже неприлично. Не облизывай нож и не плюй на пол в доме хозяина. Не переворачивай кружку вверх дном — это значит, что ты больше не хочешь угощения, и хозяин подумает, что ты торопишься уйти.

Я слушала и мысленно благодарила небеса, что додумалась спросить обо всём этом заранее. Часть этих правил я бы точно нарушила — просто по привычке, не задумываясь. Понятно, что нож я бы не стала облизывать, и плеваться тоже не входит в мои привычки, но вот то, что нельзя поставить локти на стол, — я думала, это только наши правила.

— То есть я должна выпивать всё, что мне нальют?

— Первую кружку выпей обязательно. Отказаться от первого угощения — обида хозяину. Даже если невкусно, — пей и улыбайся.

— Ты спросила про женщин, — продолжила Эльза, смочив горло глотком взвара. — В доме Эйнара хозяйка — его новая жена, Сигрид. Она хоть и молодая, но очень властная женщина, и если тебя примет, то считай, половина дела сделала. Если нет... — Она помолчала. — Постарайся принять её такой, какая она есть. Наши женщины, судя по тебе, по характеру не очень отличаются от ваших. Так что припомни побольше красивых слов и старайся.

— Как?

— Похвали дом. Похвали стол. Спроси про детей, но тут, наверное нет, рано ещё, недавно свадьба отгремела. Может беременной быть, это да. А вообще, как я думаю, женщины везде одинаковые, Лиза, хоть твой мир, хоть наш. Им важно знать, что ты видишь их труд, уважаешь и ценишь его.

С этим я была хорошо знакома. За годы работы на предвыборных кампаниях я научилась разговаривать с кем угодно, — с сенаторами и с дворниками, с академиками и с рыбаками. Разница лишь в первом вопросе, — о чём больше всего думает вот этот человек? Чем он живёт? Разговор с Сигрид я начну с её дома.

— Говорить за столом можно, но не перебивать мужчин, когда они говорят о делах, это не принято. Если захочешь сказать что-то важное, то дождись паузы. Но если тебя спросят напрямую, то говори прямо и не мямли. Здесь не любят тех, кто мнётся. Характер нужно показывать сразу.

Потом мы перешли к одежде, и вот здесь разговор стал совсем интересным.

Мы поднялись в мою комнату, разбудив Свейна, который недовольно заворочался, но потом снова сладко засопел.

Эльза перебирала вещи методично, с видом хозяйки. Мои личные вещи она отбросила сразу. — В этом, — она кивнула на них — туда не езди. Там не поймут, да и не стоит показывать то, что может вызвать зависть. Так что дождевик свой солнечный тоже не трогай, пусть здесь тебя дожидается.

— Я понимаю.

— Вот это, — она подняла чёрно-синее платье, — надень в первый вечер, когда будешь знакомиться. Это лучшее, что у тебя есть и его ещё никто не видел, поэтому лишних сплетен не будет. Серебро на нём — знак богатства и рода. Они не знают, что ты из другого мира, для них ты просто гостья из дальних земель. Пусть видят, что гостья достойная, а не попрошайка какая-то.

— А потом?

— Потом, на второй день, оденешь зелёное. Оно и красивое, со статусом, и практичное, — хозяйство обойти, к товару присмотреться. Люди простые со всем уважением к тебе будут.

— Хорошо, Эльза.

— Волосы не распускай, — резко выдала Эльза. — Распущенные волосы могут быть только у девицы на выданье, или у женщины в горе. Ты не та и не другая. Заплетай или убирай под платок, я покажу, как. У нас есть особый головной убор, хюфа называется, но он только для замужних женщин. Ты не замужем, но ты и не девочка, поэтому наденешь простой льняной платок, завязанный вот так. — Она жестом показала что-то сложное на голове. — Я тебя перед отъездом заплету и повяжу его правильно.

— Хорошо, — согласилась я. Платок так платок.

— Украшения есть?

— Только то, что я отдала Торбранду. Кольцо и браслет.

Эльза задумалась, поджав губы, и уставившись в одну точку.

— Нужно поговорить с ярлом, — сказала она, наконец. — У его матери были украшения. Не все пошли на продажу, кое-что осталось в сундуках. Я сама убирала, поэтому знаю. Ты ведь едешь как гостья его дома, под его именем, и если будешь без украшений, то люди решат, что фьорд совсем обеднел. Это удар по его чести, понимаешь?

— Понимаю, конечно, но просить у него украшения его матери...

— Эльза поднялась, давая понять, что вопрос для неё решён. — Я сама с ним поговорю. Лиза, ты пойми, это не щедрость и не жалость. Во первых, всё дорогое, что можно было продать, давно уже продали и съели. Осталось пару памятных вещей и ещё обручальное кольцо старшего в Роду, которое передаётся от поколения к поколению. Его продать никак нельзя, потому что оно хранит в себе магию Рода. Пойми, это необходимость. Ты ведь понимаешь, что Торбранд, как и все мужчины, никогда не думает о таких вещах.

Мы спустились обратно на кухню. Взвар уже давно остыл, но всё равно был вкусным.

Я сидела и обдумывала всё услышанное от Эльзы. Правила гостевого закона, стол, женские обычаи, одежда…

— Эльза, я не задала самый главный вопрос.

— Так задай.

— Чего там нельзя делать вообще ни при каких обстоятельствах? Самое важное. То, чем можно навлечь настоящую беду.

Она долго молчала, обдумывая мои слова.

— Никогда, ни при каких обстоятельствах не хвали оружие мужчины и не проси его показать, если сам этого не предложит. Это очень личное. Меч — это честь, это история. Прикоснуться чужому оружию без разрешения, значит нанести смертельную обиду.

— Понятно.

— Никогда не спрашивай о людях, погибших на войне и про тех, кто пропал в море. Если человек сам захочет об этом рассказать, то он расскажет, ну а если молчит, — она сделала небольшую паузу, — значит, рана ещё не зажила.

— Разумно.

— И ещё Лиза. — Она посмотрела на меня очень внимательно. — Если Эйнар поднимет кубок за Богов — пей. Если помянет предков — пей. Если скажет здравицу за фьорд и за Торбранда — пей и молчи. Ни в коем случае не говори, что ты из другого мира и что у вас другие Боги. Просто уважь, молча.

— Я не собиралась.

— Конечно нет, я вижу, что ты не глупая… Но когда ты о чём-то задумываешься, то перестаёшь держать лицо.

Я открыла рот и закрыла его обратно.

— Поэтому поработай над ним, научись скрывать свои мысли.

— Только и делаю, что работаю, — буркнула я. — Всю жизнь работаю.

Когда от взвара в кружках остался только осадок и разговор начал сворачиваться к концу, я вспомнила самое важное.

— Эльза. А мыльня?

— Что — мыльня?

— Ну, я про то, что под замком есть мыльня от горячего источника. Дружинники там мылись после похода. Я посмотрела на неё с нескрываемой надеждой. — Можно мне туда заглянуть завтра вечером, перед отъездом?

— Хочешь нормально помыться перед дорогой?

— Очень хочу. Я прекрасно понимаю, что деревянная лохань с котелком горячей воды — это хорошо, но...

— Не оправдывайся, всё я понимаю. — Её голос потеплел — Мыльня там хорошая. Источник бьёт сам и камни вокруг него горячие, вода чистая. — Она чуть помолчала. — Да я и сама давно туда не ходила.

— Составишь компанию?

— Составлю, что уж не составить, и с удовольствием, — сказала она, наконец. — Завтра вечером, после ужина. Воды возьмём, трав заварим. У меня есть связка мыльного корня, он хорошо пенится.

— Попробуем ваш мыльный корень, — согласилась я. — Отлично. А я дам попробовать свои средства. И что-то мне подсказывает, что они вам понравятся гораздо больше вашего мыльного корня, — улыбнулась я в предвкушении.

Эльза посмотрела на меня с таким выражением, мол, я уже ничему не удивляюсь, говори, что хочешь.

— Хорошо, договорились. Завтрашний вечер принадлежит нам, и никому больше!

— И завтра я соберу тебе всё, что нужно в дорогу и покажу, как правильно укладывать, чтобы не помялось, — добавила Эльза, вставая и убирая кружки, — и научу тебя правильно завязывать платок.

— Договорились.

Я уже почти вышла с кухни, как Эльза меня окликнула.

— Лиза!

— Да?

— Ты справишься. У тебя всё получится, я верю. Просто постарайся не торопиться, сдерживай свои порывы, и всё будет хорошо.

— Спасибо, Эльза, — сказала я и отправилась к себе, под бочок маленького Свейна, который выздоравливал и выглядел всё лучше.