Женя.

Прощаюсь с последней на сегодня пациенткой. Тру ошалевшие от усталости глаза с таким остервенением, что перед ними начинают кружить черные мушки.

Поясница ноет, ноги гудят, но самое неприятное — это ощущение, будто внутри меня всё стянуто в тугой узел. После сегодняшнего дня я должна быть опустошена, однако вместо этого всё тело словно находится в постоянной готовности к бою.

Телефон вибрирует на столе.

Расул: Мы с Ритой у выхода, ждём тебя. Скоро там?

Быстро набираю ответ.

Женя: Ещё минут двадцать.

Мне нужно просто выйти на свежий воздухе, пройтись, забуриться за столик в баре с друзьями и забыться в разговорах. Это единственное, чего я хочу.

Но сначала кое-что сделаю…

Выключаю компьютер, закрываю свой кабинет. Оли на ресепшене уже нет, и я кладу ключи в верхний ящик её стола.

В коридоре уже совсем тихо.

В конце смены больница всегда становится другой — вроде это всё те же стены, но атмосфера разительно меняется. Днём — это место, где люди выздоравливают, ночью — место, где они сражаются за свою жизнь. Давление падает, сердца останавливаются, дыхание прерывается, словно тьма приходит испытать, хватит ли у людей сил противостоять ей. Она, как безжалостный судья, подводит черту, и те, кто прошёл испытание, доживают до рассвета.

Ночь в больнице — это испытание и для пациентов, и для врачей. Но именно в это время ты особенно остро понимаешь цену каждой спасённой жизни, каждого упрямого удара сердца.

На лифте поднимаюсь на четвертый этаж в реанимацию — «ремка», как ласково зовут это место врачи.

Датчики тихо пищат, мониторы гудят своим механическим ритмом.

На посту сидит Яна, молодая медсестра. Подрабатывает здесь, пока заканчивает последний курс медицинского.

Она уставшая, с выразительными кругами под глазами, но всё равно приветливо улыбается, когда замечает меня.

— Здравствуйте, Евгения Сергеевна.

— Привет. Спокойно?

— Слава Богу! — Чуть прикрывает глаза Яна.

Ещё один интересный факт — врачи любят упоминать Бога. Даже те, кто в него не особо верит. Это что-то вроде невидимого щита, который мы выставляем перед собой. Когда ты каждый день видишь, как хрупка жизнь, иначе нельзя. Тебе просто необходима опора, хоть какая-нибудь. Кто-то, кто разделит с тобой груз принимаемых решений. Потому что очень сложно удержать такой вес на одних плечах.

— Как наша новенькая?

— Которая после ДТП?

Киваю.

— Тяжёлая, но стабильная, — Яна пожимает плечами. — В пятой палате она.

Ноги сами несут меня туда.

Толкаю дверь.

Внутри тусклый свет, приборы издают свои монотонные сигналы.

Девушка лежит под одеялом. На бледном полотне лица ярко выделяются налитые синяки и ссадины. Даже через все трубки и бинты видно, как она молода. Ей всего двадцать восемь. Её жизнь только начинается.

А теперь?

Теперь всё это висит на ниточке.

Подхожу ближе, рассматриваю данные на мониторах. Сердце стучит стабильно, давление держится. Грудь её слабо поднимается под ритм аппарата ИВЛ.

Её глаза плотно закрыты, а лицо, несмотря на травмы, спокойное. Почти безмятежное.

Но я знаю, какая буря происходит у неё внутри.

Эта девушка… У неё, наверное, есть мечты, любимый человек. Наверняка кто-то ждёт её дома. Кто-то, с кем она хотела разделить завтра утренний кофе.

Но её жизнь изменилась за секунду. И всё, что ей остаётся сейчас, — это бороться.

Дверь тихо приоткрывается.

Я оборачиваюсь.

Богдан, уткнувшись в планшет, заходит в палату. Поднимает медленно глаза.

Через тонкие прямоугольные стёкла очков одаривает меня таким взглядом, словно мне на голову ушат ледяной воды вылили, но не говорит ни слова. Игнорируя моё присутствие, он подходит к мониторам и вносит данные в планшет.

Рассматривает девушку.

Прочищаю горло, чтобы избавиться от спазма, сдавившего его.

— Ваш вердикт, доктор?

Он на секунду замирает. Поднимает голову и смотрит на меня поверх оправы.

— Эта ночь покажет, — сухо. — Но есть необратимые повреждения мозга. Высок риск когнитивных нарушений.

— Хотите сказать, что возможно изменение личности?

— Возможно. Даже вероятно.

— Это ужасно, — шепчу.

— Это жизнь, — бросает он равнодушно.

Сжимаю руки в кулаки. Не потому, что злюсь. Потому что чувствую, что могу потерять контроль над голосом.

— Надеюсь, у неё есть близкие, которые о ней позаботятся.

Он хмыкает, резко, почти насмешливо.

— Близкие люди не всегда бывают рядом, когда нужны, — отвечает он, и я вздрагиваю от этих слов.

Молчу несколько долгих секунд, которые своим писком отмеряет кардиомонитор.

— Богдан… Раз уж так вышло, что мы теперь работаем вместе, то давай поговорим. Всё обсудим.

— А разве нам есть что обсуждать?

— Да, — киваю. — Я же вижу, что ты обижен.

Он качает головой и фыркает, будто я сказала что-то смешное.

— Не проецируйте на меня свои комплексы, Евгения Сергеевна. Наши прошлые отношения не имеют никакого значения.

Его слова как удар. Даже не знаю, чего я ожидала, но точно не этого.

— Не имеют значения? — Задыхаюсь от возмущения. — Ты чуть пациентку не угробил из-за своей гордости и обиды!

— Вы заблуждаетесь, Евгения Сергеевна. У меня и в мыслях не было пытаться отомстить вам через пациентку. Я привык работать с профессионалами. Привык к тому, что мои коллеги обладают достаточными навыками и компетенциями. И когда я брал на операцию Татьяну, я по умолчанию предполагал, что она ничуть не хуже вас. Поэтому вопрос о намеренном зловредительстве здесь не стоит, как бы сильно вам не хотелось притянуть его сюда за уши. Однако, я признаю свою ошибку, и впредь буду выяснять уровень хирургической подготовки врача.

Слова слетают с его губ так чётко и слаженно, словно он готовил речь.

Я же в полном раздрае.

— И это всё? — Мой голос предательски срывается.

— Что ещё?

— Богдан, я хочу поговорить с тобой. Спокойно. О том, что тогда произошло. Возможно, ты не простишь меня, но хотя бы поймёшь…

— Ваши объяснения мне не нужны, — перебивает с раздражением. Морщась, словно откусил лимон, взмахивает в воздухе рукой. — Больше нет.

Он клацает по кнопке блокировки на планшете и суёт его в широкий карман халата.

Проходит мимо меня к двери.

— Богдан, — на каких-то вопящих в агонии инстинктах ловлю его за запястье.

Толчок в плечо.

Оказываюсь резко прижата к стене.

Лицо Богдана прямо напротив моего. Серые глаза жидкой ядовитой ртутью въедаются в мои.

Отвожу взгляд, но большой палец Богдана ловит угол моей челюсти. Давит, заставляя приподнять голову.

Его горячее дыхание опаляет щёку.

Наши тела так близко, что я чувствую его тепло — всё ещё родное, хорошо знакомое.

Богдан облизывает губы. Ещё немного подаётся вперёд.

Длинные пальцы на моей шее чуть подрагивают, впечатываются в истошно трепыхающуюся сонную артерию.

На короткое мгновение мне кажется, что сейчас мы неминуемо сорвёмся в поцелуй, но…

— Не смей. Меня. Трогать, — цедит он с ощутимой угрозой в голосе. Прикрывает глаза, словно даже смотреть на меня доставляет ему физический дискомфорт. — Больше никогда. Не смей.

Он резко разворачивается и выходит в коридор.

Обнимаю себя за плечи, выхожу следом.

— Богдан!

Не реагирует.

— Богдан! Ты не можешь меня игнорировать!

Ни на секунду не сбавляя скорости, он поворачивается, продолжая шагать спиной вперёд. Разводит руками в стороны, мол, смотри, могу.

Выходит из блока.

Разочарованно пялюсь ему вслед.

Из палаты напротив выходит Яна.

Она останавливается, смотрит на меня, потом переводит взгляд на двери, за которыми только что исчез Богдан.

— Что-то случилось? — Хмурится.

— Нет, — сглатывая ком в горле. — Просто обсуждали с Богданом Андреевичем дальнейшую терапию.

Яна понимающе кивает.

— Евгения Сергеевна, хотите конфетку? Меня тут угостили, а мне сладкое нельзя. — Улыбаясь, она идёт к своему посту.

Я следую за ней, не зная, что делать с этим раздражением внутри.

Яна открывает ящик и вытаскивает маленькую коробку дорогих шоколадных конфет в подарочном оформлении. Ставит передо мной.

— Угощайтесь. Мне мама говорит, что людям сладкое нужно, потому что без сладкого они вредные и злые.

Да уж.

Вот бы Богдану Андреевичу всю эту коробочку внутривенно, для профилактики вредности.

Беру одну конфету, зло закидываю в рот. Шоколад тает на языке, раскрывая горький привкус коньяка. Внутри терпкая и густая вишнёвая начинка.

Закатываю глаза, наслаждаясь вкусом, и на долю секунды забываю обо всём.

— Ян, слушай, а с родственниками девушки уже связались?

— Дневная смена связалась, да. Родители её не здесь живут, но уже в пути. Завтра будут у нас.

— А парень? Муж?

— Вахтовик. Они ипотеку взяли недавно, вот он и вкалывает.

— Ему сообщили?

— Да, тоже едет… Жалко так. Молодая совсем, — Яна роняет взгляд в пол. — Евгения Сергеевна, она же не овощ?

Содрогаюсь мысленно.

— Нет! — Закрываю коробку конфет перед собой. — Ты видела, сколько вмешательств она перенесла? И жива.

— Боец.

— Боец. Так что не сбрасывай её со счетов. Девчонка ещё покажет всем нам. Ладно, спасибо за конфеты, — киваю Яне и иду к выходу из блока.

Подхожу к лифту, нажимаю кнопку.

Пытаюсь не думать.

Пытаюсь убедить себя, что этот день, что всё это закончится, как только я окажусь за дверями больницы.

Я спущусь, переоденусь и проведу спокойный вечер с друзьями.

Но когда створки лифта открываются, я буквально цепенею.

Богдан, чтоб его, Андреевич.

Классическое чёрное пальто сидит идеально, через плечо небрежно перекинут шарф. Волосы чуть растрёпаны. И фонит от него снова этой недоступной холодной самоуверенностью.

Вздыхаю глубоко.

Первым порывом хочется сбежать, но я не позволяю телу этого сделать — слишком уж трусливо.

Дергая себя за какие-то невидимые рычаги, заставляю сопротивляющиеся ноги сделать пару шагов вперёд.

Нам вдвоём в лифте тесно.

Или мне только кажется?

Его запах — холодный, с горчинкой, будто свежий воздух морозным вечером — сводит меня с ума.

Мы стоим в молчании. Стараюсь смотреть на панель с кнопками, а не на его профиль, на его губы. Они такие… идеальные. И я бы отдала всё, чтобы прикоснуться к ним, чтобы снова почувствовать вкус его поцелуя, как раньше.

Вот бы мы застряли здесь. Тогда он бы не смог сбежать и я бы заставила его меня выслушать. Хотя, зная Богдана, он скорей вскрыл бы лифт, как консервную банку, и сиганул в шахту.

— Ты права, — нарушает он внезапно напряжённое молчание.

Резко поднимаю голову.

— Что?

Взгляд его вворачивается шурупом мне между бровей.

— Ты права, — повторяет. — Нам сложно будет работать в одной клинике.

Моё взвинченное до предела сердечко пропускает удар.

— Да. Поэтому мы должны спокойно поговорить. Как взрослые люди.

Лифт издаёт короткий звук, сигнализируя об остановке.

— Нет. Кто-то из нас двоих просто должен уйти. И это буду не я.

Двери открываются, Богдан выходит.

Я остаюсь стоять на месте, обалдевшая, ещё несколько секунд, пока двери лифта снова не начинают закрываться.

Выставляю вперёд руки, раздвигая створки.

На ватных ногах выхожу в холл.

Ритка с Расулом, уже одетые, сидят на диванчике у выхода. Богдан, проходя мимо них, награждает Расула взглядом весом в пару сотен атмосфер.

— Коллеги, — чуть кивает на прощание.

Автоматические двери за ним закрываются.