10 июля 1940 года. Ионическое море около Мальты .

До Мальты оставалось миль пять, может, даже чуть меньше. Берег уже не был призрачной полоской — он вставал впереди, с зубчатой линией укреплений, с фортом и белыми домами, налепленными на склоны, как ракушки.

— Красиво… — сказал Граббс, щурясь. — Валлетта, цивилизация.

И в этот момент из створа гавани показался эсминец.

Он шёл легко, быстро, будто не по воде, а по гладкому стеклу, чуть приподняв нос и оставляя за собой ровную, аккуратную пенную дорожку. Силуэт — острый, подтянутый, с трубой с парой белых полосок.

— Ну всё, — довольно сказал Граббс. — Свои. Сейчас шаланду в порт затолкать помогут и…

Что было в мечтах Граббса, так и осталось невысказанным, ибо он не договорил.

Эсминец, не сбавляя хода, развернулся к ним левым бортом — и носовая башня полыхнула жёлтым пламенем.

Столб воды встал прямо по курсу, метрах в ста пятидесяти от шаланды, и Кокс, вцепившись в румпель, успел подумать, что стреляют эти комендоры куда точнее итальянцев.

— Бл**ть! — заорал Граббс, хватаясь за пулемёт. — Мудаки проклятые! Не одни, так другие решили меня обобрать!

Второй снаряд лёг ещё ближе и неприлично точно по курсу наших героев.

— Мы свои! — взвыл Граббс, махая руками.

Лёха задрал голову, глядя на мачту, и сердце его пропустило удар. Чётко вычерченный на фоне неба, развевался итальянский военно-морской флаг — белое полотнище, на котором выделялся щит с крестом под короной.

— Приехали, — как мог, спокойно сказал он. — Три тупых осла. Прутся брать Мальту на абордаж под итальянским флагом. Гениально, хули, ещё что-то ждать от такого экипажа.

— Паруса убрать! Граббс, сними эту хренову тряпку! — рявкнул Кокс, приводясь против ветра.

Третий снаряд лёг совсем рядом. Вода взлетела стеной, обдав экипаж приличным фонтаном брызг.

Подбодрённые таким способом, они сработали шустро и без единого лишнего слова.

Грота-фал полетел вниз, грот с глухим шорохом завалился на палубу. Стаксель пополз вниз, путаясь в леерах.

Шаланда моментально потеряла ход.

— Суки! — плевался Граббс, помогая Хиггинсу скидывать парусину в чехол. — Наш шлюп стал похож на замотанную наложницу турецкого гарема!

И тут Хиггинс, отдышавшись, поднял глаза, посмотрел на нос корабля и вдруг замер.

— Корабль его величества… — прочёл он по слогам, — «Анус»! F53 бортовой номер!

— Да чтоб тебя… Слепые козлы! Что они, не видят, что мы свои! — простонал Граббс. — Угораздило же из одного ануса в другой переплыть…

Эсминец сбавил ход.

Даже на глаз было видно, как он быстро сокращает дистанцию.

Меньше чем через четверть часа он уже замер в паре кабельтовых, покачиваясь на лёгкой зыби, как сытый хищник, которому некуда спешить.

— Это «HMS Janus», — поправил Кокс, отбирая бинокль у Хиггинса и разглядывая мостик эсминца. — «Янус». Бог такой был, двуликий, изрядная скотина, между прочим. Очень символично.

С мостика эсминца что-то застучало семафором.

— Я что, должен понимать, что эти убогие хотят сказать⁈ — возмутился Граббс.

— Фонарь давай! — коротко приказал Кокс.

Хиггинс нашёл сигнальный фонарь, и через секунду с борта шаланды замигала дрожащая точка. На ярком солнце свет едва был виден, но на эсминце его заметили.

Ответ пришёл почти сразу. Короткий, резкий и нетерпеливый.

Над морем раздался усиленный электроникой и ею же испорченный до неузнаваемости металлический голос. Он звучал так, будто говоривший простудился и засунул голову в бочку.

— Парусное судно! Немедленно принять досмотровую партию!

С эсминца сбросили шлюпку. В неё прыгнули вооружённые матросы, и через секунду шлюпка, подгоняемая восемью парами вёсел, бодро полетела к шаланде. Триста метров они покрыли за пару минут.

Шлюпка подошла метров на тридцать, когда молодой офицер с бледным от усердия лицом поднялся в полный рост.

— Бросить оружие! Поднять руки вверх! — заорал он голосом, который пытался быть грозным, но срывался на фальцет. — Вы арестованы!

И тут из-за спины Кокса, словно древнее божество, вынырнул Граббс. Он держал здоровенную зелёную трубу — рупор, на котором краска облупилась, а раструб был помят в двух местах. Приставил его ко рту, вдохнул побольше воздуха и заорал так, что энсин на шлюпке покачнулся, а на самом эсминце началось нездоровое движение на мостике:

— Пошли на хрен, придурки! С вами говорит командир захваченного шлюпа лейтенант Кокс! Гребите обратно в свой «Анус»!

На шлюпке повисла тишина.

Лёха был абсолютно уверен, что сейчас эсминец врежет им главным калибром и снесёт в ад Граббса вместе со всей шаландой.

Энсин открыл рот, закрыл, открыл снова. Матросы на вёслах замерли, не зная, смеяться или стрелять.

Кокс быстро отобрал у Граббса рупор и продолжил так замечательно начатый диалог.

— Младший лейтенант Кокс, воздушные силы флота, «Валрус» 2303, — проорал по возможности спокойно, — направляюсь на Мальту с трофеем, захваченным у итальянцев. Добро пожаловать на палубу моего корабля.

Шлюпка ткнулась в борт, энсин и несколько матросов запрыгнули на палубу шлюпа.

Командир досмотровой партии окинул взглядом шлюп, рассмотрел троих перцев в грязной и мятой лётной форме, взял удостоверения личности Лёхи, Граббса и Хиггинса. Лицо у него стало такое, будто он лично увидел второе пришествие.

— Флаг не сменили, потому что… — Лёха замялся на секунду, — потому что маскировались! Да, приношу извинения за формулировки моего штурмана, главстаршины Граббса. Он у нас известный на Мальте, очень эмоциональный товарищ.

— Так вот вы какой, мистер Граббс… Летающая задница флота… Ой, простите, сэр. У нас приказ — осмотреть ваш корабль. — Молодой офицер наконец пришёл в себя.

Минут через десять разговор перешёл в нормальное русло, четверо моряков остались помогать, а если быть честными — управлять шлюпом и вести его под парусами в порт.

Лёха бы входить в порт под парусом не рискнул…

Энсин с чувством пожал руки Лёхе и Граббсу, развернулся и прыгнул обратно в шлюпку.

— Отчаливаем! — крикнул он, и голос его звучал как у командира, который хочет оказаться как можно дальше от этого безумного судна.

Шлюпка, сверкая вёслами, полетела обратно к эсминцу.

— Молодец, Граббс! Ну что, думаю, ты скоро познакомишься с моей любимой Австралией! — ухмыляясь, произнёс Кокс.

— Это ещё с какой целью? — Граббс подозрительно посмотрел на командира.

— У нас там прекрасная каторга! — подвёл итог Кокс.

13 июля 1940 года. Аэродром Лука в центре острова Мальта.

В мастерских аэродрома Лука в центре острова техники работали с той сосредоточенной яростью, которая появляется у людей, когда от результата зависит не премия, а свобода, а иногда и жизнь. Руки чёрные, лица чёрные, разговоры короткие, движения точные.

Кокс с Хиггинсом уже почти как сутки обосновались там же, пахали наравне с техниками и пахли соответственно — бензином, маслом и усталостью. Их «Харрикейн» стоял посреди ангара, уже почти похожий на самолёт.

Он был старым, из самых первых партий, с полотняными крыльями и ещё вчера он был без вооружения.

Старший смены подошёл, хлопнул Лёху по плечу:

— Командир, иди спать. Мы к утру всё закончим, а тебе на этом… — он запнулся, подбирая слово, — на этом чуде завтра летать.

Лёха кивнул, оттёр руки бензином и завалился на лежанке за ангаром.

Однако, чтобы понять, как он вообще попал на аэродром, нужно на пару дней вернуться назад. В Валлетту.

В порту их встретили не с цветами и не с оркестром.

Их вежливо, как героев, препроводили в портовое здание, и там они встретились… ну, в советской армии этого человека назвали бы особистом — офицером безопасности флота. И они рассказывали сказки и писали сочинения на тему, как они дошли до такой жизни, подробно описывая свои приключения за последние два дня.

Он слушал внимательно, кивал и заставлял их снова и снова пересказывать последние двое суток. Затем разговор пошёл дальше, и когда выяснилось, что от их «Валруса» остались целых два авиационных пулемёта, а Кокс закончил лётную школу в Англии на «Харрикейне»… флот и авиация королевства чудесным образом возбудились и слились в едином экстазе.

На новом, ещё толком недостроенном аэродроме в Луке, в мастерских стоял четвёртый «Харрикейн» без вооружения.

Всё-таки история о том, что всё ПВО острова держится на трёх «Гладиаторах», была красивой, но чисто газетной.

Перегоняемые после падения Франции через Тунис в Александрию пять «Харрикейнов» в самом конце июня были оставлены на Мальте и отогнаны на новый аэродром посреди острова. По договорённости с Францией самолёты шли без вооружения, и их вооружали на месте, тем, что было и чем получалось. Один из них был повреждён при посадке и почти был каннибализирован, но… теперь, как чёртик из шкатулки, появился Лёха и его пара крупнокалиберных пулемётов.

Оказии выполнить высочайшее распоряжение и отправить Кокса в Гибралтар пока не просматривалось, и его, как всегда делается в армии, временно прикомандировали к авиации Мальты, а с ним и Хиггинса как единственного, кто понимает в этих пулемётах.

Утром Лёха забрался в кабину и почти час просто сидел, никуда не спеша, привыкая к машине. Руки ложились на ручки, пальцы находили тумблеры, ноги — педали, и всё это постепенно переставало быть чужим набором железа и снова становилось самолётом.

Он пару раз прошёлся по приборам, машинально, без суеты, словно проверяя не столько их, сколько самого себя.

— Ну что, — пробормотал он тихо, — попробуем ещё раз не убиться.

И, как ни странно, «Харрикейн» с этим был, похоже, согласен.

11 июля 1940 года. Порт Валлетта, остров Мальта.

Граббсу же не повезло.

Адмиралтейство забрало шлюп спокойно, без лишней суеты, и про закон, суды и призовые деньги даже не стали заморачиваться, зато расщедрились обещанием «рассмотреть после войны».

Граббс вышел из конторы с таким видом, будто его только что ограбили, изнасиловали и заставили за это заплатить.

— Шестьсот фунтов, суки, — бормотал он, сжимая в кулаке бумажку с отказом.

— Военное время, главстаршина, — беззлобно передразнил его Хиггинс. — Судно реквизировано для нужд флота. Благодарим за службу.

— Пошли они в свой… — Граббс оглянулся на дверь конторы и всё-таки не стал договаривать.

Кокс посмотрел на страдания своих подчинённых и хитро улыбнулся.

Он дал телеграмму в Лондон ещё в момент первого своего прибытия на Мальту и теперь, надо сказать, не страдал от отсутствия финансирования.

Кокс молча достал из кармана два аккуратно сложенных листка, развернул их с видом человека, который сейчас будет совершать что-то крайне официальное, и протянул сначала Граббсу, потом Хиггинсу.

— Поздравляю, — сказал он. — Вы выиграли.

— Чего? — насторожился Граббс.

— В беспроигрышную лотерею, — невозмутимо ответил Кокс. — Единственный тираж. Билеты именные, подделке и возврату не подлежат, зато обналичиваются в банке немедленно.

Хиггинс осторожно взял свой листок, посмотрел, потом перевёл взгляд на Кокса:

— Это деньги.

— Нет, — покачал головой Кокс. — Это выигрыш.

Граббс уже пересчитывал, шевеля губами, потом замер, поднял глаза:

— Командир… ты серьёзно?

— Абсолютно. Адмиралтейство не сумело выкрутиться и облажалось с призовым фондом, вот пришлось проводить розыгрыш лотереи самостоятельно.

Граббс аккуратно сложил бумагу, как святыню, сунул в карман и кивнул:

— Лотерея хорошая. Надо брать.

— Ты знаешь, командир, — сказал Граббс, глядя куда-то в сторону, — я ведь и правда не ради денег. Ну, то есть ради денег, конечно, тоже, но не только. Просто обидно, когда тебя… ну, того.

— Знаю, — сказал Кокс.

— Ладно, — Граббс хлопнул себя по карману. — Теперь главный вопрос — где здесь меняют выигрыш в лотерею на приличный виски?

Кокс усмехнулся:

— Я свой билет уже выиграл.

И это, как ни странно, было правдой.

13 июля 1940 года. Аэродром Понте-Оливо в 3 км к северу от города Джела, Сицилия.

Солнце ещё только окрасило небосвод в рассветные цвета — нежно-розовые, золотистые, с лёгкой дымкой над морем, которая обещала жаркий день. Молодость — прекрасная пора, особенно когда тебе двадцать два года и ты уже командир бомбардировочного полка. Правда, полка — это громко сказано. Скорее, командир эскадрильи. Но звучит.

Бруно шёл по полю к своему бомбардировщику, весело насвистывая какую-то мелодию, подхваченную вчера в баре. Кажется, неаполитанскую. Или сицилийскую. Да плевать.

Бруно вечно попадал в тень старшего брата. Витторио — тот был красавец, любимец публики, кинозвезда, и он даже летал, чёрт бы его побрал. А Бруно всегда хотел быть просто лётчиком.

Он считал своим долгом добиваться всего сам. Чтобы отец мог им гордиться. Им, Бруно.

Он повоевал в Эфиопии. Правда, с опекой, которая его раздражала до зубного скрежета. В Испании было то же самое — восемь боевых вылетов, и каждый под присмотром.

И вот сейчас, с огромным трудом, он добился, чтобы его полк — новейшие бомбардировщики «Спарвьеро» SM.79, красавцы с тремя моторами и отличной дальностью, — включили в боевую работу.

Он шёл по полю, насвистывая, и чувствовал себя почти счастливым. Ветер трепал волосы, пахло бензином и травой, механики прогревали моторы его самолётов. Жизнь была прекрасна.

— Командир! — окликнул его адъютант, молодой лейтенант с вечно озабоченным лицом. — Вы уверены, что вам надо летать самому?

— Все хотят, чтобы я вернулся, — весело сказал Бруно, забираясь в кабину.

Он надел шлем, пристегнул парашют и бросил взгляд на небо. Где-то там, за морем, была Мальта. И английские истребители. И война.

— Поехали, — сказал он механику, закрывающему колпак. — Сегодня будет отличный день.

Механик перекрестился, не стесняясь.

Бруно усмехнулся и запустил моторы.

13 июля 1940 года. Небо над Мальтой.

Солнце встало из-за моря, края неба окрасились в рыжий и розовый, а лёгкий бриз, пахнущий солью и разогретым камнем, обещал жаркий день. Аэродром Лука ещё спал — только редкие фигурки механиков суетились у ангаров, да где-то вдалеке прокашливался мотор грузовика.

Лёха сидел в кабине «Харрикейна», пристёгнутый лямками, и чувствовал, как под ним вибрирует старый, видавший виды истребитель. Винт мерно вращался, отбрасывая блики на траву, и в этом мерном шуме было что-то успокаивающее, почти колыбельное.

— Ну что, красавец, — сказал он вслух, не обращаясь ни к кому конкретно, — поехали!

Он дал газ. «Харрикейн» дёрнулся, прокатился по полосе, подпрыгивая на неровностях, и, оторвавшись от земли, начал медленно, нехотя набирать высоту.

Под ним лежала Мальта — серая, каменистая, в пятнах белых домов и чёрных провалах теней. Море переливалось утренней синью, и ни одного корабля на горизонте. Только чайки кружили внизу, провожая его недовольными криками.

Лёха улыбнулся и потянул ручку на себя, закладывая плавный разворот над аэродромом, чтобы понять, как его «Харрикейн» дышит после ремонта.

Истребитель шёл ровно, без капризов, что было в общем-то, уже неплохо.

Тут в наушниках прошипело:

— Красный двадцать три, вызывает «Контроль».

Голос был спокойный, с лёгкой мальтийской тягучестью.

— «Контроль», Красный двадцать три на связи, — отозвался Кокс, в этот момент мягко пробуя машину перекладывать на виражах.

— Обнаружен контакт. Курс ноль пятнадцать. Дальность тридцать. Высота средняя. Одиночный или малая группа. Перехват.

Лёха на секунду замолчал.

— Красный двадцать три, принял, — сказал Лёха.

И, уже тише, себе:

— Очень точная информация.

Он снова подтянул ручку, переводя самолёт в набор высоты, и развернул нос на север.

Он увидел их в разрывах облаков над морем.

Сначала — просто точки. Потом — силуэты. Потом — целую стаю. Девять SM.79 «Спарвьеро» — трёхмоторные стрелы, тускло-оливковые, с серыми боками и разводами камуфляжа. Три тройки шли плотно и ровно, как на параде. А над ними, чуть выше и по бокам, мелькала россыпь помельче. Истребители прикрытия. Бипланы, «Фиаты», — подумал Лёха, последние бипланы в мире, пытающиеся доказать, что могут на равных спорить с современностью.

Их было штук шесть. А может, и все восемь. Лёха сбился со счёта.

— Нормальная такая одиночная цель, — пробормотал он в маску. — Самолётов пятнадцать. Не меньше. Беспроигрышная лотерея! Хорошо, что сегодня суббота: пятница, тринадцатое, было бы совсем уж козырно.

— «Контроль», Красному двадцать три, — Лёха нажал тангенту, — вижу девять бомбардировщиков с прикрытием, атакую.

Рация прошипела в ответ что-то невразумительное.

Итальянцы шли на высоте около четырёх километров и чувствовали себя почти как дома. Истребители висели чуть выше.

Кокс пока был выше всех, уваливаясь вправо, на встающее солнце.

— Как там фрицы делают? — спросил он вслух.

И сам себе ответил:

— Пикируют. Главное, чтобы крылья у птеродактиля не отвалились.

Он довернул машину, поймал блик на капоте и переложил свой «Харрикейн» в не очень крутое пике. Превышение было приличное — километра полтора. У его старого, видавшего виды, тканекрылого «Харрикейна» был один козырь: он был устойчив. В пике, на вираже, при обстреле — всё делал ровно, без сюрпризов. В отличие от его собственного вестибулярного аппарата.

Скорость поползла вверх. Ремни впились в плечи, мир за бортом превратился в размытое пятно. Внизу быстро росла стая, заполняя коллиматорный прицел.

Он выбрал ведущего.

И вдруг поймал себя на странной мысли:

«Почему они все напоминают откормленных хряков?..»

Мысль была совершенно не к месту.

Кокс коротко выдохнул, отбросил её и нажал на гашетку.