Они увиделись вновь. На следующий день Юрий как никогда рано подскочил и, вняв сонным упрекам тетки Клавы, не успевшей с завтраком, заспешил к назначенному месту встречи с чувством позабытой «охотничьей» легкости.

Фактически торопиться было необязательно, ибо в запасе оставалось несколько часов, а до нужной точки — десять минут ходьбы. Тем не менее он спешил. В память намертво въелись прозвучавшие при вчерашнем прощании дружеские наставления о явлениях:

«Можно представиться, а лучше явиться. Можно уйти — не обязательно смыться. Можно отмыться, если не в душе», а в ду'ше. Представляемся все мы. Рано или поздно — каждый предстанет перед Господом нашим и будет ответ держать. Мы — за то, что крадем и воровским живем, другие — за предательство и плутовство, а мусора — за скотство. Мужику[58], если согрешил, можно напиться и явиться. Бродяге[59] впадлу самолично мозги дурманить и волкам[60] себя на растерзание кидать. Он может явиться — не запылиться на сходняк[61], может на стрелку[62] или к бабе, коль запала. Опаздывать на такие мероприятия — что в грязь лицом ткнуться. Не пришел на стрелку — просквозил значит, люд тебя всерьез не воспримет. А если ты чушь без роду, имени и племени — кому ты нужен? Посему, ежели сказал — стрелка в девять тута, пропади, но будь…»

При всем желании Виктор не смог бы передать понятий преступной философии за один вечер, но прибытие Сапрыкина за два часа до назначенной встречи свидетельствовало о незаурядных способностях деда. Юрка всегда был себе на уме и мало к кому прислушивался. Виктор же первым сумел пробить брешь в ребяческой самоуверенности. Юрий не просто слушал, затаив дыхание, он впитывал, глотал жадно и с наслаждением, как хищник у водопоя после обильного завтрака ланью. Знакомые с детства слова приобретали иное значение, новый смысл интриговал и открывал невиданные просторы родственного духа. Слово Вора будто сил вдохнуло затерявшемуся в джунглях путнику, подарило колодец со спасительной водицей пустынному страннику, распахнуло небо истосковавшемуся узнику. Оно влекло, тревожило, облагораживая душу, и снова влекло дальше таинственной силой открывшейся истины.

Теперь Сапрыкин знает, кто он, ради чего и по каким принципам живет. Непримиримая бродяжья натура ночь напролет вспоминала разговор и, стыдясь глупых ошибок, краснела до астральных пят. Виктор промолчал, когда Юрка безбожно сжимал кулаки и достойно вынес примитивную глупость всех мальчишеских выходок.

«Жалкая картинка. Я, наверное, выглядел смешным. Подумать только — возомнил себя героем», — мучился пацан.

На стрелку урка прикатил за рулем черной «Волги». Припарковавшись, он вышел, аккуратно захлопнул дверь и посмотрел на часы. Незаметно к деду подобраться не удалось. Когда в отражении автомобильных стекол поплыла знакомая фигурка, по лицу Виктора растеклась улыбка.

— Круто живем, деда! Твоя? — поглаживая девственную полировку машины, спросил Юрка.

— Крутые бедра у девок, сиськи, крученные у дам, а жизня наша обыкновенная — день лётная, день нелётная, изредка — налётная.

«Ну дела… Что ни слово, то беда».

Сапрыкин, не так давно гордившийся почерпнутой у Фомы блатной феней[63], приуныл.

— Ладно, не сади измену, малыш, — подбодрил дед.

— Какой я малыш? Семнадцать стукнуло!

— Ого, какой взрослый. Да одно — не в полноте покамест. У нас ведь как? Возраст не определяет отношение. Познания и поступки формируют его. Чем явственнее понимаешь, тем серьезнее воспринимают, соответственно и относятся. Отсюда и понятия воровские силу берут. Когда ухватишь суть, поймешь смысл, примешь традиции и разберешься в нюансах — тогда Воры в тебе равного признают и подход[64] сделают, а пока слушай, смотри и запоминай. Может и будет из тебя толк-то, бестолковка.

— Не бестолковка я. Не бестолковка — и все тут, — заартачился Юрка. — Зови, как хошь, но не бестолковкой!

— А как Кристалл — чистяк отменный, алмаз неотесанный или изумруд безмозглый?

— Да хоть бы и Кристалл. Все одно лучше, чем бестолковка.

— Лады, Юрок. Быть тебе Кристалликом, но заруби себе на носу: кристалл дорог, пока чистотой сияет. Замараешь его, запятнаешь честь проступками — померкнет он. А с булыжника одна польза — к ногам и в реку…