Глава 27

Катарина

Собор был почти полностью поглощен пламенем. Я побежала к главным дверям, и они распахнулись по моей воле.

Жар ударил в меня, выбивая воздух из легких. Огромные деревянные потолочные балки рухнули, и столбы ревущего огня устремились к небесам сквозь дыры в крыше. Скамьи, на которых молились целые поколения, теперь превратились в обугленные остовы. Витражи разлетелись вдребезги и осыпались сверкающим дождем осколков; святые и ангелы плавились, превращаясь в лужицы цветного света на раскаленном каменном полу.

А в самом центре всего этого стоял Генрих.

Пламя лизало его сутану, сжигая ее дотла. Но его кожа оставалась нетронутой, пока последние тлеющие остатки его одежды разлетались пеплом.

— Генрих! — выкрикнула я его имя, и он медленно повернулся ко мне.

Он поднял одну руку, протянув ее в пламя, которое голодно вилось вокруг него. Он поманил меня открытой ладонью, пока огонь ревел все выше и выше — словно шесть пар золотых крыльев.

Я не могла пошевелиться. Не могла сделать ни шагу к нему — пламя преграждало мне путь. Годы кошмаров всплыли на поверхность: слезающая кожа, лопающиеся внутренности. Даже на таком расстоянии жар был невыносим, волоски на моей шее и руках встали дыбом, по ошибке приняв его за лютый холод. Каждый инстинкт кричал бежать, спасаться, пока пламя не добралось и до меня. Я знала, что этот огонь не подчинится моей воле — разрушительная сила в нем была слишком велика.

Но я не могла уйти. Я бы не оставила его.

Потолок собора над нами застонал — столетия дерева и веры готовы были вот-вот обрушиться. Но Генрих стоял в самом сердце всего этого, нетронутый, ожидающий. Его глаза — темные и терпеливые — уверенно удерживали мой взгляд.

— Иди ко мне, — сказал он, хотя его голос не должен был пробиться сквозь ярость огня.

Так много людей сгорело в этом городе, крича, когда их тащили навстречу судьбе. У них не было выбора, когда пламя пожирало их без остатка.

А у меня он был.

Я посмотрела в его глаза, и в них не было тьмы, лишь свет — золотой свет, зовущий меня в дом, о котором я давно позабыла.

— Не бойся.

Я шагнула в огонь.

Это должно было стать агонией. Смертью моей матери, пережитой заново. Но вместо этого пламя расступилось, словно великое море, горячее, но не обжигающее, а затем…

Мои пальцы скользнули по его ладони. Он потянул меня на себя, протаскивая сквозь последние языки пламени, и я уткнулась ему в грудь. Его руки обвили меня, и я прижалась ближе, утопая в его запахе. Это были не дым и пепел, а нечто более мягкое, возвращающее меня к тихим утренним занятиям в приходском доме. Сквозь мощь пробивался аромат древней бумаги и кожи, с едва уловимой ноткой ладана.

— Генри… — Но его рука легла мне на затылок, не давая поднять голову. Пламя взметнулось вокруг нас, и его тихий голос прошептал мне на ухо.

— Ты доверяешь мне, моя Катарина?

Я всегда доверяла. Даже зная, кто он такой, я никогда по-настоящему его не боялась. Я всегда знала, что он защитит меня любой ценой. Я прижалась к его груди, и пока собор раскалывался и рушился вокруг нас, я слышала ровное биение его сердца.

— Доверяю.

— Тогда помни: чтобы обрести спасение, нужно пострадать. Чтобы переродиться, сначала нужно умереть.

— Ты обещал мне…

— Да, моя голубка. Я обещал. Но если две души сплелись воедино, их уже никогда не разлучить по-настоящему.

— Ты о душе Генриха или о моей?

— С такой любовью, как ваша, это одно и то же.

Мои руки дрожали, когда я сжала его крепче. Слезы хлынули из глаз, испаряясь прежде, чем успевали упасть.

Пламя подобралось ближе, больше не сдерживаемое той силой, которой он обладал. Пот потек по моей спине, когда огонь лизнул мои ноги. Затем стало жарко — так жарко, что я больше ни о чем не могла думать.

Дым заполнил ноздри, и моя кожа начала покрываться волдырями. Мои ногти впились в плоть его спины.

Боль нахлынула всепоглощающей волной, проглотившей меня целиком. Я закричала, уткнувшись Генриху в грудь, и почувствовала вибрацию его голоса, шепчущего слова, которые я не могла понять — гимн на языке, более древнем, чем сам мир.

Я чувствовала это — каждый слой меня срывало, вытапливало до жира и костей, пока моя кровь закипала.

Теперь я понимала, почему так многие кричали. Как они могли не кричать? Как вообще кто-то мог это вынести? Никто не мог. И я не могла.

Но Генрих крепко держал меня, его руки ни на миг не ослабили хватку, даже когда моя плоть сплавилась с его, даже когда мы вместе горели в сердце этого ложного храма.

Отпусти, — прошептало что-то. Тебе нужно упасть.

Но я не могла. Я не хотела. Мои пальцы — то, что от них осталось, — цеплялись за Генриха, даже когда кости начали чернеть.

Мне страшно.

Мои легкие спались, наполнившись огнем вместо воздуха. Мое сердце — упрямое, глупое сердце — дрогнуло и замедлилось, с каждым ударом стуча все слабее.

Отпусти. Я поймаю тебя.

Я смотрела в пламя и видела так много всего.

Я видела солдата, которого больше не мучили кошмары, убаюканного мягкой настойкой. Он с улыбкой держал на коленях своего маленького сына.

Я видела женщину, которой я помогла прервать беременность, что убила бы ее; теперь она играла в полевых цветах со здоровым малышом.

Я видела Грету, едущую в кузове повозки с молодым пастухом; вдалеке поднимался дым, пока они бежали на юг.

И я увидела себя — тринадцатилетнюю, прячущуюся под дубом, по щекам струились слезы. Она подняла взгляд, и я увидела ее такой, какой она была на самом деле — просто напуганной девочкой в мире, полном излишней жестокости. Наши взгляды встретились сквозь время.

Я прощаю тебя. Это никогда не было твоей виной.

По собору пронесся огромный выдох, и я поняла, что пути назад нет. Тьма обвилась вокруг меня, мягкая и манящая, и последнее, что я почувствовала, были губы Генриха, прижавшиеся к моему обезображенному лбу — мое окончательное отпущение грехов.

А затем я падала.

Пустота неслась вокруг меня, звезды сливались в тонкие линии, пока я падала всё быстрее и быстрее. Надо мной золотой свет отдалялся все дальше и дальше — сузившись до булавочного укола, а затем исчезнув вовсе.

То, что когда-то было невыносимым жаром, теперь стало бесконечным холодом, словно огня никогда не существовало, словно все утешения и каждая крупица меня самой были сорваны прочь. Дом. Я почувствовала это слово глубоко в сердце. Это было то место, откуда я пала, то, чего я больше никогда не увижу. Одиночество грозило поглотить меня, и слезы выскользнули из глаз, примерзая к щекам прежде, чем успевали упасть.

Затем из исчезающего золотого портала вырвалась огромная пылающая комета, стремительно несущаяся прямо ко мне. Когда она приблизилась, огромная пара огненных крыльев распахнулась вширь, за ней еще одна, и еще. Шесть крыльев из огня и звездного света, как писали пророки, в точности так, как я видела в горящем сердце собора.

Он протянул мне руку, и когда я схватилась за нее, наши ладони идеально совпали. Я позволила ему заключить меня в объятия, и тепло растекалось повсюду, где он прикасался. Его черты кружились водоворотом звездного света и глубочайшей пустоты, огонь Небес и Ада пылал на его коже. Он был прекрасен. Он был ужасен. Он был моим.

Он сжал меня крепче, когда я почувствовала, как меня разрывает на части, уничтожает и создает заново в промежутке между вдохами. Затем его губы столкнулись с моими, и я ощутила вкус вечности — пепел и мед, скорбь и радость, каждую молитву, которую я когда-либо шептала, и каждый грех, которого когда-либо желала.

Не бойся, — почувствовала я его голос. Не услышала, а осознала, словно он был записан прямо на моей душе.

И впервые в жизни мне не было страшно.

Мы неслись к земле с немыслимой скоростью, но он держал меня, и я знала, что нахожусь в безопасности. Земля бросилась нам навстречу, и когда мы ударились, все побелело и затихло. Я почувствовала удар костями, почувствовала, как земля треснула и подалась под нами, а затем осталась лишь тьма и ровное биение его сердца рядом с моим.